— Даже так?
— Кроме того, мы имели обратную связь с юнитами.
Аннет-Лилиан прекратила печатать.
— Что? Юниты разговаривали с вами?
— Нет, — улыбнулся Искин. — Скорее, это было информирование о функционировании колонии. Слова на несколько мгновений возникали под веками. Версия, назначение, стадия. В урезанном виде это сохранилось и в промышленных партиях.
— То есть, юниты подключались к зрительным нервам? — спросил Рамбаум.
— Нет. Кинбауэр говорил, что трансляция ведется напрямую в затылочные доли. Там происходит обработка зрительной информации.
— Понятно.
Рамбаум встал и шагнул от стола к Искину.
— Людвиг, — он присел перед пленником, — сколько колоний вы испытали за весь период своего нахождения в Киле?
— Около тридцати.
— Как это? Не выходит по срокам.
Искин улыбнулся.
— Кинбауэр в течение месяца мог подсадить мне три или четыре колонии с перерывами в неделю.
— Вот как?
— Да. Если одна колония поглощала другую, опыт прерывался.
— Но, в среднем, сколько вы тестировали одну колонию. Три месяца? Полгода? Или хватало месяца?
— Кинбауэр часто форсировал стадии, — ответил Искин, — а иногда запускал лишь один или два этапа. Но, в целом, наверное, действительно, выходило по три, три с половиной месяца на тест.
— И ни одного сбоя?
— Почему? У меня было три сбоя. Кинбауэру это сразу было видно на рентгенографе, и колонии уничтожались излучением.
— Доходили ли вы до конечной стадии и последующей активации программы?
Искин кивнул.
— Да, мне показывали кино.
— Зачем?
— Не знаю. Чтобы я понимал, на что способны юниты.
— Вы знаете, что кино с вами показывали господину канцлеру? — спросил Рамбаум.
— Он, наверное, был в восторге.
— Именно. Он сказал: «Вот таким и должно быть перевоспитание неблагонадежных элементов». Неделю ходил в приподнятом настроении. На что это, кстати, похоже?
— Что?
— Действие под программой. Вы же, наверное, были в сознании?
— Не совсем, — сказал Искин. — Ты словно отделен… Это трудно объяснить.
Кино было черно-белым. Но имело звук. Кинбауэр снимал его в специальном боксе, оборудованном съемочной и звукозаписывающей аппаратурой. Звук был необходим, чтобы слышались команды, которые выкрикивал Кинбауэр. Хронометраж фильма составлял четыре минуты. Исчерпывающие четыре минуты. Искин, впрочем, не знал, тот ли фильм смотрел Штерншайссер. Кинбауэр в какой-то период увлекся показательными съемками, и эпизодов с активациями колоний могло быть куда больше одного.
Гриф: «Совершенно секретно».
Когда Искин смотрел на самого себя, запечатленного на пленке, он не мог отделаться от мысли, что вместо него играет какой-то удачно загримированный актер. Очень похожий. Этот актер, не мигая, около десяти секунд смотрел в объектив. Потом Кинбауэр сказал: «Представься». И актер отчеканил: «Людвиг Фодер, номер три, в активации орднунг-колония, версия девяносто пять». Затем по команде Кинбауэра и под едва слышный стрекот электрического привода кинокамеры Людвиг Фодер приседал, пел, пытался разбить стекло (орднунг-колония не давала), отжимался, избавлялся от одежды, маршировал нагишом и кричал: «Да здравствует, Адольф Штерншайссер!».
Во второй части фильма Людвиг Фодер убивал. Кто-то, кажется, Вальтер, выдал ему «маузер-98» с магазином на пять патронов и поставил напротив него пятерых заключенных, взятых из Шмиц-Эрхаузена. Наручниками они были прикованы к стене, так что того, что кто-то вдруг бросится на стрелка, можно было не опасаться.
Десять шагов.
Искин помнил, что ничего тогда не чувствовал. Ничего. Даже в глубине души не бесновалось запертое, скукоженное, протестующее «я». «Я» было усмирено юнитами. Эти пятеро не снились ему потом. Пять изможденных человек в полосатой лагерной форме, которая мешком висела на каждом. Он не мог воссоздать их лиц. Помнил только, что они были большеглазые и бледные и показались ему близкими родственниками. Двое были лет пятидесяти, еще двое лет тридцати, а один, совсем мальчишка, — лет восемнадцати. Мальчишка был лопоухий. Сквозь уши просвечивал белый свет.
На кинопленку попали только их коротко стриженные черепа, лица мелькнули на долю секунды — Кинбауэр поспешил отвести камеру на Фодера, на основного героя фильма, который, широко расставив ноги, все еще голый, стоял с винтовкой наперевес.
(Господин канцлер был любителем эротики, и видимо, Кинбауэр хотел потрафить Штерншайссеру этой съемкой. Кроме того, сразу можно было объяснить, что никакой рефлексией, ни по отсутствию одежды, ни по выполнению приказов, подопытные у него не страдают).