— Кайзершмаррн, — подсказал Искин.
— Да, на кайзершмаррн, на сладкий омлет.
— Не стоит.
Аннет прошла к шкафчику и принялась неторопливо одеваться. Искин поймал себя на том, что беззастенчиво пялится на нее.
— Господин Искин, — обернулась Аннет, — вы не ответили на мое предложение.
Она оправила блузку и накинула жакет.
— Я не против, — сказал Искин, складывая за спиной руки.
— Может, созвонимся вечером?
— У меня нет виссера.
— Совсем? — удивилась Аннет.
Прошуршав бахилами, она взяла со стола идентификатор. На ухоженном лице всплыла улыбка. Несколько секунд женщина стояла неподвижно.
— Слушайте, — сказала она, отмерев, — может, сегодня в восемь в «Тиомель»? Знаете про «Тиомель»? Я вас приглашаю.
— Знаю, на Криг-штросс, — кивнул Искин и вспомнил про Стеф. — Но лучше завтра. Завтра в восемь. Сегодня у меня нет возможности. У меня…
Он умолк. Объявлять о том, что его будет ждать девчонка, в судьбе которой он принимает посильное участие, было, пожалуй, глупо.
— Договорились.
На прощание Аннет послала ему легкий воздушный поцелуй.
— Ох-хо-хо, — с улыбкой сказал Берштайн, когда женщина вышла, — где мои семнадцать лет? А ты тот еще ходок, Лем.
— Я?
Берштайн встал из кресла.
— А я что ли? — он с кряхтением присел в углу у сейфа. — Стоило мне отвернуться, выйти ни минуту, как у вас уже все сладилось. Ты сканированием занимался? У нее, кстати, натуральная грудь. Это, поверь мне, большая удача при том, что сейчас кто только не колет себе парафин.
Щелкнул замок. Берштайн достал из стальных недр пачку денежных купюр в сине-желтой банковской упаковке и вернулся с ней за стол.
— Я выдам тебе восемьдесят марок, — сказал он, разрывая ленту. — Это вместе с сегодняшним приемом. Ты не против?
— Нет, — сказал Искин.
Ему вдруг сделалось дурно, и он отступил к биопаку, едва не опрокинув его на пол.
— Лем?
Берштайн оторвал глаза от пересчета купюр, и лицо его сделалось озабоченным. Он приподнялся. Искин же искал точку опоры и не находил. Перед глазами плыло. Правую руку стиснуло обручем, и не разобрать, горячим, огненным или ледяным, все одно руки будто и не было до плеча. Юниты вибрировали внутри, распадаясь на бестолковые сегменты.
— Я…
Искину удалось зацепиться локтем за ложе, он налег на него, перевернулся, большей частью тела наползая под «Сюрпейн» — ни дать ни взять выбросившийся на берег тюлень. Нет, на дельфина не тянул. Дальше уже подоспел Берштайн, разодрал на Искине ворот халата, полез пальцами к шее, потом — к запястью. Хватило сил отмахнуться.
— Снова? — спросил Берштайн.
Про приступы Искин сказал ему, что вынес их из Фольдланда. Собственно, вранья в этом не было. Учитывая деликатность темы, Берштайн о большем не расспрашивал и, видимо, посчитал, что его новый работник хотел бы оставить прошлое в прошлом. Сам покинувший Фольдланд за несколько лет до объявленной политики единения и чистоты, Берштайн был уверен, что остальным, чтобы вырваться, пришлось пройти через унижения и пытки. В какой-то степени правдой было и это.
— Ко… кофе, — выдавил Искин.
— Сейчас, — сказал Берштайн, исчезая.
— Сладкий.
— Труди, — услышал Искин голос Берштайна, связывающего с секретаршей по коммутатору, — придержи пока посетителей. Нам нужен кофе, сладкий, очень-очень сладкий кофе. И быстро!
Искин лежал, глядя в серебристые разводы «Сюрпейна» над головой.
Внутри него собирались в колонию раздерганные юниты, выстраивали цепочки, выдавали в мозг информацию о состоянии и ошибках. Целостность упала до семидесяти восьми процентов. Где-то с неделю восстанавливаться.
Краем проскочил короткий отчет о юнитах, извлеченных из трахеи Аннет. Сто сорок третья версия, древнее, чем юниты, убитые им в теле Стеф. Это было уж совсем что-то из ряда вон. Кто-то что, вывез из Фольдланда юнитов под видом железной стружки? Или со смертью Кинбауэра в Киле-фабрик совсем пропал контроль?
Какой-то бред. Старые, дохлые юниты в товарных количествах. Они в детях. Их распыляют по комнатам. Не подкладывают ли еще в пресловутый кайзершмаррн? Ложками, чтобы хрустело на зубах?
— Ну-ка.
Появившийся в поле зрения Берштайн заботливо приподнял голову. Перед глазами Искина появилась чашка, порождающая пахучие завитки пара. Первый глоток божественным горячим огнем протек в горло.
Ум-м-м!
— Сам возьмешь? — спросил Берштайн.
Он не любил чувствовать себя нянечкой.
— Возьму, — сказал Искин.
Правая рука еще своевольничала, крючила пальцы, поэтому немаленькую чашку пришлось обхватить левой. Левая справилась.