Кофе был исключительно сладкий. Братцы-юниты, предчувствуя скорую энергетическую подпитку, запустили жгутики-расщепители в лучевую и локтевую артерии. Искин ощущал их нетерпение, как легкие покалывания. Оживаем, мальчики? Оживаем.
Он напрягся и сел.
Еще два глотка, третий, и приступ отдалился, оставив лишь ломоту в пояснице и звон в голове, за ушами. Проплыло грозовое облачко на горизонте, и Бог с ним. Видимо, перестарался с использованием магнитонной спирали. Третий… ох ты ж, третий раз за половину дня. Многовато, честно говоря. И, как минимум, еще один прием впереди.
Искин прижал пальцы правой руки к плечу. Терпимо.
— Ну, как? — спросил Берштайн.
Искин кивнул и допил кофе.
— Труди просто волшебница, — сказал он.
— Ты в порядке?
— Дай мне пять минут.
— Хорошо, — сказал Берштайн и склонился к коммутатору: — Труди, через пять минут мы будем готовы принять посетителей. И доктор Искин должен тебе марку.
— Почему так мало? — раздался задорный голосок секретарши. — Или половину вы взяли себе?
Берштайн фыркнул.
— Конечно, взял, Труди, — сказал он. — Как организатор и промоутер твоего таланта.
Под смех Труди он отключился.
Искин сполз с ложа, оживающей правой нащупал и прилепил клапан воротника, на нетвердых ногах добрался до сидящего за столом Берштайна.
— Спасибо.
Он поставил чашку у табло.
— В этом году это второй? Или третий? — спросил Берштайн.
— Я не считаю, — сказал Искин.
— У меня есть связи, — сказал Берштайн, пожевав губами. — Очень неплохая клиника в Шомполье. Тебя обследуют. Короткий курс легкой медикаментозной терапии. Ты забудешь свои приступы, как дурной сон.
Искин опустился на стул и потер лицо ладонями.
— Нет, — сказал он. — Помнишь же: кто убивает прошлое, стреляет в будущее. А я хочу помнить.
— Как знаешь, — пожал плечами Берштайн и зашелестел отложенными было купюрами. — Но выражение мне в данном случае не кажется подходящим. Это как если бы: кто лечит болезнь, тот стреляет в тело. На, пересчитай.
Он протянул Искину банкноты. Восемь штук по десять марок.
— Восемьдесят? — спросил Искин.
— Да.
— Тогда верно.
Искин убрал деньги в нагрудный кармашек халата.
— Не забудь, — предупредил его Берштайн. — Оставишь в кармане, их вместе с халатом постирают. А я новых не дам.
— Я не забуду.
— Фертиппер сказал мне, что канцлер и фольдстаг вроде как хотят объявить, что Фольдланд больше не будет проводить научные исследования, запрещенные мировым сообществом. То есть, на государственном уровне заморозят юнит-индустрию и, возможно, откажутся от опытов на заключенных.
— Трудно поверить, — сказал Искин. — Я помню, как Штерншайссер, багровея и брызгая слюной, бил кулаком по трибуне фольдстага. Народ Фольдланда никогда не пойдет на поводу у европейского и американского еврейского лобби! Nein!Евреи хотят только одного — чтобы Фольдланд умер, не существовал, не стоял у них костью в горле! Потому что мы несем дух истинной свободы! Мы несем истинный патриотизм! Мы олицетворяем собой альтернативу сионизму, который представляет собой политику подавления любого национального самосознания и любой инициативы, направленной на избавление от навязанных евреями идей.
— Такое ощущение, что ты конспектировал, — сказал Берштайн.
— Я слушал речи канцлера много и много часов, — сказал Искин. — У нас их крутили круглосуточно, чтобы мы проникались любовью и пониманием.
— Я хоть и еврей, — сказал Берштайн, — но тоже выступаю против сионизма. Я был знаком с одним раввином… Впрочем, это не важно. Только скажу, что душок у нынешнего сионизма, чтобы было понятно, очень фольдландский. С другой стороны, я действительно желаю смерти Фольдланду, как совершенно людоедскому государственному образованию. Что со мной не так?
— Видимо, ты — неправильный еврей, — сказал Искин.
— А ты?
— А я не еврей.
— Фамилия твоя вполне еврейская. Так сказать, патронимическая.
— Как это? — спросил Искин.
— Ну, кого-то в твоем роду звали сыном Израиля. То есть, Исраэлем. Искин как бы намекает на это. Может, ты не коэн и не левит, но вполне еврейского колена.
— Я дойч. Отца моего звали Вильфред, и он всю жизнь работал на сталелитейном заводе Ниппеля и Бруме в Загенроттене.
— О, тебя, оказывается, легко разговорить, — сказал Берштайн.
— Ну, я сейчас мог и соврать.
Берштайн в шутливом изумлении вытаращил глаза.