В переулках посвистывали, во дворах еще пинали мяч, гонялись с фонариками, стайки детей лепили на стены, борта бесколесных, застывших у обочин фургонов плакаты против санитарной службы. Плакаты белели как указатели.
На Гроэке Искину пришлось пройти метров двести, чтобы добраться до круглосуточного магазина и купить трехлитровую стеклянную бутыль с родниковой водой в оплетке от местного разливного заводика. Обошлось в полторы марки. Кое-как распределив в двух руках бутыль, портфель и пирог, Искин потопал к общежитию.
Он опоздал где-то на час от назначенного срока и с некоторым облегчением обнаружил, что Стеф его не дождалась. Ее не было ни на скамейках перед крыльцом, ни на ступеньках крыльца, ни в холле, где за стойкой сегодня дежурил угрюмый Ганс Отерман, крепкий старик за шестьдесят, на которого чары девчонки точно не подействовали бы. Без идентификатора в общежитие он не пускал никого.
С одной стороны, конечно, было неловко. И пирог Искин покупал на двоих, уж точно не имея ввиду Баля. И история Стеф, если она была правдой, сулила ей мало приятного, вернись она в коммуну. С другой стороны, он все-таки не нанимался ни в няньки, ни в опекуны. Выслушать он выслушал, посочувствовал, колонию на переходной стадии прибил. Накормил. Денег дал. Не так уж и мало, наверное, сделал для совершенно постороннего человека. Хотя, признался себе Искин, не так уж и много. Во всяком случае, можно было обратиться к Смольдеку из комитета беженцев, чтобы подыскал для Стеф какое-нибудь жилье. Да хотя бы здесь же, в зале при холле можно было купить спальное место. Пятнадцать марок на первый месяц Искин наскреб бы. Жалко девчонку. Жалко, если всякие Греганы превратят ее в куклу, умеющую зарабатывать только одним способом. Хотя, конечно, и сама она…
Искин вздохнул и прошел к стойке.
— Привет, Ганс.
Старик Отерман пожевал губами и стукнул темным пальцем по дереву.
— Карточку, прошу.
Искин выложил идентификатор.
— А Зигфрид не спрашивает, — сказал он, выставляя на стойку бутыль и давая отдохнуть затекшим пальцам. — Я из сорок седьмой. Искин.
Отерман склонился над карточкой, добавил света от лампы, поскреб уголок ногтем, приблизив подслеповатые глаза.
— Финн на память не жалуется, а я жалуюсь, — проговорил он ворчливо. — Людей-то — семь этажей, да с детьми, да каждый норовит знакомого или девицу притащить. А некоторым одной девицы, понимаешь, мало. Они двух, а то и трех тащат.
— Я один, — сказал Искин.
— Это я вижу.
Отерман достал откуда-то снизу толстый, распухший от записей журнал. Идентификатор Искина снова оказался под светом лампы.
— Леммер Искин, — щурясь, прочитал Ганс.
— Собственной персоной.
— Комната?
— Сорок седьмая.
Отерман раскрыл журнал и отлистал его в самое начало.
— Ага, — сказал он, отметив пальцем строчку, — Искин, комната сорок семь. Есть такое. Знаете, что крайний срок подходит?
— Какой? — спросил Искин.
— Льготный период был установлен в два года…
— В три.
— Понижен до двух, — сказал Отерман, — и через полтора месяца вам придется оплачивать полную стоимость комнаты.
— Это сколько?
— Сорок марок против десяти.
— Ого!
— Вы можете обратиться к господину Ральфу Смольдеку…
— Я знаю.
— Тогда все в порядке.
Отерман вернул на стойку идентификатор.
— Идентификаторы теперь по-другому проверяют, — сказал Искин, забирая карточку и воду, — с них даже деньги снимать можно, если верификация есть.
— Это для богатых. А у нас все по-старинке. Оно и верней.
— А воду дали?
Отерман шевельнул бровями.
— А что, мы без воды? Зигфрид мне ничего…
— Сидик должен был звонить. С утра было глухо.
— Не знаю.
— Я же — вон! — Искин качнул бутылью.
— Так крика было бы.
— Откричали уж, наверное, с утра. Утром воды точно не было.
Отерман повертел головой, выискивая в холле, кого можно было бы спросить.
— Дитта! Дитта! — махнул он рукой пышноволосой женщине в темном платье с вырезом, сбивающей пепел с сигареты в бумажный стаканчик. — Иди-ка сюда!
Женщина обернулась.
— Я уже не курю, Ганс.
— Я не про это! — сморщился Отерман.
— Ну, что?
Дитта подошла и облокотилась о стойку полной рукой. Пахла она терпкими, забористыми духами. Дешевые бусы из искусственного жемчуга украшали грудь. Подведенные тушью глаза стрельнули по Искину.