Бам!
Да, ДЦП — это не смертельное заболевание, оно даже может выглядеть довольно статичным. Но это только на первый взгляд, потому что любой хороший врач скажет, что чем раньше начать решение той или иной задачи, тем выше шансы на успех.
Детский церебральный паралич (ДЦП) – не прогрессирующее поражение центральной нервной системы. Это — если быть предельно краткой.
Врачи, нацарапавшие на моей карточке в поликлинике “инвалид детства”, успокоились. А в моей жизни и жизни моих родителей начался новый, долгий этап. И никто из нас не знал, каким он будет, когда он закончится и будет ли достигнута главная цель — смогу ли я когда-нибудь ходить самостоятельно?
Гарантий не было никаких. Было только дичайшее отчаяние и желание дать мне полноценную жизнь. Понимала ли я тогда, что происходит? Чем старше я становлюсь, тем чаще думаю, что — да. И мне все больше кажется, что каждый “неполноценный” ребенок, претерпевающий свои муки и свою боль, знает, что он — другой, знает, что в обыденности про него скажут “с ним что-то не так”. Душа ребенка знает это. А потому такие дети -- терпеливые, сильные, смелые, спокойные. Те, выдержке и силе которых часто удивляются взрослые. Те, кому больнее остальных в тысячи раз. От всего. От того, что они действительно никогда не смогут сделать: покататься на велике, спуститься по ступенькам, перепрыгнуть через лужу. и “никогда” здесь — не просто слово, но своеобразный синоним вечности.
Дети знают, что они другие. Я это знала. А еще я знала, что просто нужно терпеть. Просто надо. Даже тогда, когда это выше всяких сил и человеческих, детских, девичьих пределов. Зачем? Затем, что в твоем обостренном от боли сердце всегда живет надежда на счастье. И именно она — сильнее всего, через что ты проходишь, сильнее всего, что ты выносишь. И если не сегодня, то наверняка завтра счастье придет в твою жизнь, ведь темнота — это просто свет, который пока выключили. Она не может длиться долго, даже если очень этого хочет.
Начались хождения и поездки по тем врачам, которые были за рамками официальности, но именно они могли помочь. Оставалось решить один маленький вопрос: где их искать?
Те, кто постарше, помнят Алана Чумака. Маг, волшебник, целитель? Забавно, как его бессилие и совет уповать на бога, данный моей маме на одном из сеансов, бывших в огромном зале, обернулись первой возможностью, значение которой я вряд ли могу переоценить.
Мама спросила, может ли он мне помочь? Он посоветовал надеяться на бога. Который, к счастью, намного великодушнее, а потому маме даже обращаться к нему не пришлось: я думаю, он с самого начала все знал и видел. Чем бог хуже нас? У него тоже бывают свои планы.
Мама расплакалась.
И вот, по десяткам человеческих рук, от того, кто так и остался для нас неизвестным, маме передали записку с контактами врача, который лечил таких, как я. Я благодарю тебя, дорогой человек, передавший ту записку моей маме. Ты сделал маленькое великое дело. Если бы не твоя записка, кто знает, как бы все могло сложиться?
Но вот корабль обрел направление, мы двинулись в путь. Мама, я, сумки. Сумки, мама, я. И — города, города, города. Я помню нескольких врачей. Помню, как нас с мамой не пускали в “Эрмитаж”, потому что я была на коляске. Помню, как восхищенно смотрела на трон “короля”, как я тогда сказала, и как меня магнитом притягивало к мумиям в “Кунсткамере”. Я тогда уже начала понемногу ходить.
Выдержать правильную хронологию событий и соединить их с моими детскими отрывочными воспоминаниями мне довольно сложно, и, я думаю, не нужно. Важно не это. Гораздо больше другое.
Мама держит меня под руки, осторожно ставит на ноги и просит дойти до врача, — он ждет меня у окна, нужно просто сделать несколько шагов. И я их делаю. А потом он ставит меня на кушетку, осматривает еще раз. И я вижу, как он, взрослый мужчина, военный хирург, плачет.
Мне это было так удивительно, я запомнила это, но я не понимала почему он заплакал. Ведь я не плачу и все хорошо. Да, из майки с веселыми котами я выросла, но зато теперь у меня есть лук со стрелами, а это очень круто!
Бам!
IV.
На стенку можно давить рукой с какой угодно силой, она не сломается и не исчезнет.
Я учусь ходить, держусь рукой за стену.
И все так непривычно. Но я не задаю вопросов. Я вообще мало задаю вопросов. Просто знаю, что надо — к врачам, в больницы, на лечение и осмотры. Я не боюсь крови, я не боюсь врачей. Я вообще не помню, чтобы мне было страшно. Только иногда спрашивала, что мне будут делать в кабинете, и слушала ответы родителей.