Я прошла через множество самых разных процедур: иглоукалывание, всевозможные массажи, уколы в ноги и даже ношение “космического” скафандра в одной из клиник, — его вес был больше моего в несколько раз, за счет этого мышцы работали так, как нужно и я ходила правильно. Но продлилось это недолго, и моя привычная походка вернулась ко мне.
Одним из самых четких воспоминаний того времени, которое запечатлелось в памяти яркой картинкой, стал день, когда я вместе с папой, — мы тогда были в Москве на очередном курсе лечения, -- приехала в медицинский центр.
Мы сидим в большой комнате, очень похожей на те, какие бывают в детских садах. Очень много людей. Мамы и малыши, малыши и мамы. Вот заходит врач, женщина в белом халате, и громко объявляет, что сейчас она будет осматривать детей.
Есть ли желающие?
Есть!
Я.
Тяну руку вверх и иду прямо к ней. Она осматривает меня, и, уже не помню от чего, — но вдруг у меня пошла кровь из носа и я чуть-чуть не упала в обморок. Помню, как испугалась, но промолчала, только смотрела на папу, который стоял рядом со мной. Тогда я впервые увидела настоящий, неприкрытый страх на лице взрослого.
Мне было девять.
VI.
Я пошла в детский сад в самом обычном возрасте. И я всегда была там белой вороной, невольно оттягивая на себя большую долю внимания и воспитателей, и детей. Мои сверстники не любили меня и издевались надо мной. Не сильно, — взрослые пресекали такое, когда замечали, — но постоянно. Почти каждый день. От передразнивания походки до фраз о том, что я — “урод”: все, о чем могли подумать дети, не отягченные вниманием к другому человеку, да просто дети, — они пытались сделать.
Останавливаться на этих воспоминаниях нет никакого смысла, я говорю о них лишь для того, чтобы самой найти точку, с которой мой характер начал по-настоящему закаляться. И, думаю, это она и есть. Впрочем, не могу сказать, что я всегда оставалась в долгу у своих одногруппников и одноклассников, с которыми закончила начальную школу. Да, я была очень скромной девочкой, но и я однажды дошла до своего предела, когда начала драку с одноклассницей.
В другой раз я не сделала домашнее задание по русскому языку, и застигнутая врасплох, стала “читать” свое сочинение при всем классе, придумывая его тут же, на ходу, со страхом глядя на чистый тетрадный лист. К счастью, учительница ничего не заметила, и даже поставила мне “отлично”, но мой фокус заметили одноклассницы, обещавшие все рассказать при первом удобном случае. Конечно, это была глупая угроза, одна из очень многих, которые они кидали в мой адрес, но главной своей цели они, сами того не зная, достигли — я начала бояться, хотя и не показывала этого.
***
Окончив третий класс, я перешла в другую школу, она была гораздо больше первой. Университеты продолжались, приближая меня к одному из самых важных этапов, — этапу взросления. Но это будет потом, а пока мне десять лет, я учусь в пятом классе той школы, которую когда-то окончил мой папа.
Учусь средне, с тройками. Все точные науки — не мое, я чувствую себя свободно только на уроках литературы, где мне не нужно продираться сквозь теории, логарифмы и неизвестные, все так ясно, просто и интересно, что дело доходит до того, что списываю не я, но списывают у меня. Через год моим учителем математики, — и классным руководителем заодно, — станет человек, который научит меня, как минимум, одному: “never give up!” — говоря словами Черчилля.
Если верно, что постоянное счастье грозит человеку деградацией, — впрочем, как и затяжное несчастье, — тогда тем более следует сказать этому педагогу «спасибо!». С математикой у меня всегда были натянутые отношения. За редким исключением, когда, может быть, звезды вставали в стройный ряд, а может ещё по какой-то причине, я пробивалась к смыслу темы и, о чудо! — действительно понимала ее. Но таких случаев было, кажется, не более двух за всю мою школьную жизнь. И даже если они мне подсказывали, что для биссектрис я — не совсем потерянный «частный случай», то новая учительница быстро расставила все по своим местам.
Она пришла в школу, когда я училась в шестом классе, мне было всего 11 лет, но, смотря на неё и подчиняясь ее тупой муштре, при которой домашние задания проверялись в начале каждого урока, ошибки выделялись только пастой зеленого цвета и если у тебя не было нужной ручки, урок не начинался, и все ученики стояли перед ней, пока к повинившемуся волшебными путями Гарри Поттера не попадала эта самая злополучная ручка, я поняла, — раз и навсегда, — каким человеком я точно никогда не буду.