Помню, как была поражена, когда дома, после школьной дискотеки развернула анонимную записку. “Ты очень красивая”. Я не поверила. Мысль о том, что я могу нравиться казалась такой невероятной, что я и вовсе договорилась с собой не думать об этом. Время было странное, очень похожее на одного из пациентов доктора Хауса. Того, который был заперт в собственном теле и мог только моргать. Конечно, я была в ином положении, но главным было одно — ты не владеешь своим телом так, как тебе хочется. Я стеснялась себя и своего тела, многому из того, что делают обычные ребята, я так и не научилась: спускаться по лестнице без опоры, кататься на велосипеде, останавливаться тогда, когда это нужно.
К окончанию школы, “на долгую память”, как это обычно писали на обороте старых фотографий давным-давно, нам подготовили видео — обычный день в школе, урок химии. После звонка все выбегают из класса. Выбегаю и я. Я смотрела это видео только один раз, — то, как неправильно я ходила и уродливо бегала, я и так знала. И видеть себя такой на записи было не самым приятным.
Хотя, у меня никогда не было иллюзий на свой счет. Я откровенно себя не любила, очень страдала от того, что все, что “должно” быть в жизни девушки, у меня не происходило, и, самое печальное, я не знала, как это исправить. Как начать общаться со сверстниками нормально? Как перестать убегать? Как стать “проще”? Как? Как? Как? Спросить об этом, слишком личном, я не могла -- от одной мысли о подобных разговорах мне становилось не по себе. Да и кто мне мог помочь? По сути — никто. Потому что никто не был “на моем месте”, а объяснять это значило стать в глазах людей еще более странной, чем я уже была. Поэтому я продолжала развивать свой мозг, в приступах особо острой ненависти к себе и своему телу била ноги и еще немного продолжала мечтать, что моя походка когда-нибудь будет нормальной.
VII.
На выпускном экзамене по литературе мне выпал билет с вопросом об авторской песне. Я взахлеб рассказывала о Высоцком, кассеты с песнями которого закрутила до невозможности, получила “отлично” и ушла поступать на филологический факультет. На вступительном экзамене снова рассказывала о Высоцком, снова получила “отлично” и ушла в литературу с головой. А когда, после окончания пятого курса, собралась выходить, то оказалось, что работы нет. И чтобы “что-то делать”, я осталась еще на два года, поступив в магистратуру.
Они пролетели очень быстро и закончились тем, что однажды я упала и не смогла уже ходить даже так, как ходила раньше. К учебе на первом курсе магистратуры прибавилась найденная работа. Я как-то успевала совмещать их с уходом за моей бабушкой, которую очень любила и люблю.
Помню, как нашла ее на кухне, она была без сознания. Приехавшие через десять минут врачи сказали просто — “не дышит”. Бабушка ушла. А я от нервного напряжения, успев с трясущейся от волнения рукой защитить диссертацию на “отлично”, как-то утром упала, и четко поняла, что я не могу ходить.
В ноги влилась какая-то тотальная слабость, я не могла спокойно пройти даже минимальные расстояния, постоянно боялась упасть и цеплялась за все, что мне могло служить опорой. Это стало для меня трагедией. Я не могла одна дойти даже до магазина в соседнем доме, могла “застрять” — когда ноги не шли, отказывались меня слушаться.
Моя семья была в недоумении: как это — не можешь ходить? Раньше ты могла.
А потом они стали злиться, может быть, считая, что я все выдумываю. Но большего страха, чем тогда, я никогда не испытывала. Страх касался всего: улица, открытые пространства, люди, толпа, машины...это казалось бесконечным и доводило меня до исступления. Я не видела выхода, моя жизнь после ухода бабушки разделилась на “до” и “после”.
В “до” было много нелюбви и жалости к себе, но там все-таки была радость и ожидание лучшего. “После” выглядело как комната без выхода, где самые темные мысли держат тебя в тисках.
Мне ставили капельницы и уколы. Врачи после моего обращения в больницу и фраз типа “Ну и что, что по улице не может ходить? По дому же ходит!”, снова, — как тогда, в первый раз, — разводили руками. Понимая, что нужно как-то выбираться из того положения, в котором оказалась, я согласилась на сеансы иглоукалывания. Снова, как в детстве.
Еще пришлось обратиться к психологу.
Очень медленно, по мере того, как мои нервы успокаивались, я приходила в “норму”. Но эта норма стала новой, как после прошивки, — версия 2.00. И в ней появились новые “не могу”, вдобавок к тем, что были с рождения.