Те, кто уходил молча, не злился и не грозился реваншем, вроде Вайера, всегда излучали безнадежность, словно бы с каждым проигрышем они все больше замыкались в себе, отдалялись, примирялись с одиночеством − с тем, что никто из окружающих не видел в них больше людей, не относился к ним по-человечески. И именно это вызывало у Дженны жалость, заставляло задуматься, допустить всего на секунду − почему бы не проиграть? Всего один раз.
Она никогда не позволяла себе этого сделать.
Она приходила в зал выигрывать, не делала поблажек ни противникам, ни себе.
− Спасибо за игру, − сказал Вайер, и на душе от этого стало еще тяжелее.
− Взаимно, − ответила Дженна.
Справа, как удар плети, раздался громкий и звонкий женский смех. Лаура за столом справа снова проиграла. Лаура вообще всегда проигрывала, приходила в зал именно за этим, потому что любила корров и любила с ними трахаться.
Дженна воспринимала каждую из своих игр как работу и всегда выбирала строгую, закрытую одежду, сразу обозначая, зачем пришла. Вероятно, на фоне Лауры, с ее откровенными платьями, яркими, вульгарно живыми манерами, Дженна казалась настоящей леди. И очень этому радовалась, потому что совсем не хотела выглядеть доступной в зале, забитом озабоченными коррами. Хотя на самом деле именно Лаура была из известной семьи, прилетала на сверхсовременном и очень дорогом транспортном модуле и не жалела денег на развлечения. Лаура могла позволить себе любую роскошь − даже выглядеть и быть блядью.
Дженне она нравилась − именно вот этой, открытой, ничем не завуалированной прямотой. Лаура знала, чего хочет, и не стеснялась об этом говорить.
Вайер едва заметно вздрогнул, услышав смех, чуть скрипнули пластины биоброни:
− Почему вы никогда не играете за тем столом? − Дженну это не касалось, и она сама не знала, зачем спросила.
− Я просто не люблю извращенок, − ответил он, и его вежливый голос никак не вязался ни с массивным телом корра, ни с тем напряжением, которое охватило всю его фигуру, когда Лаура встала, подавая руку выигравшему корру, и под одобрительный свист и смех окружающих направилась к лестнице на второй этаж − там находились комнаты для проигравших. − Я слишком разборчив?
Дженне стало неловко, словно бы она влезла туда, куда не имела права, – Вайер определенно не нуждался в советах, за чей стол ему садиться.
− Это ваше право. Еще раз спасибо за игру.
Ответить он не успел, его прервал довольно громкий и довольно наглый голос:
− Если вы здесь закончили, пусть этот неудачник освобождает место.
Прежде чем обернуться, Дженна аккуратно переложила фишки перед собой, переплела пальцы, чтобы не выдать свою реакцию.
Она его не ждала, она не высматривала его в толпе других корров, и в этом тоже была победа, но Рихард все равно приходил.
Он стоял близко, настолько близко, насколько вообще мог встать, чтобы она не заметила, и Дженне пришлось запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в глаза.
Рихард тоже был корром, и в тот момент свет падал так, что щель для глаз в его лицевой пластине казалась непроницаемым черным провалом.
− Я еще не давала согласия на следующую игру, − ответила Дженна, тщательно контролируя голос.
− Да ладно, женщина, − фыркнул он, и совершенно человеческий звук абсолютно не вязался со странной и откровенно чуждой его фигурой. − Ты приходишь сюда за нашими деньгами и хочешь мне сказать, что уйдешь только после трех игр?
Он всегда следил за тем, с кем и как она играла.
Мысль об этом заставляла мурашки бежать вдоль позвоночника. Рихард умел выводить Дженну из равновесия лучше других.
− У меня нет привычки играть со сталкерами, − ответила она, заставляя себя сохранять бесстрастное выражение лица. Нельзя было показывать слабость. С Рихардом вообще было очень многое нельзя − смотреть на его покрытые серо-стальной биоброней пальцы, допускать мысль о проигрыше, вглядываться слишком пристально и замечать слишком много.
− Я не сталкер, − посерьезнел он, и читать это "посерьезнел" в едва уловимом напряжении его массивных плеч, в чуть зажатой позе рук было слишком легко. − Я просто человек с деньгами, который хочет бабу. И ты в моем вкусе. Я этого не стыжусь.
Он всегда называл себя человеком, подчеркнуто, напоказ, словно вызывая кого-то оспорить, злился, если проигрывал, и казался слишком живым для корра. Ему нравилось вести себя нарочито грубо и так, словно ему плевать на мнение окружающих, но он прятал собственное одиночество еще хуже, чем Вайер, и говорил свое "я не стыжусь" слишком поспешно, чтобы можно было поверить.
Рихард всегда играл только с Дженной, пытался вызнать ее номер связи, и потому был намного опаснее всех корров в зале лично для Дженны. Он не вызывал жалости. Он вызывал опасное, нездоровое желание узнать, действительно ли его биоброня шершавая наощупь, приблизиться, послав работу и игру к черту, почувствовать себя женщиной впервые за долгое время.