− Ты не выиграл, − Дженна потянулась вверх, лизнула соединяющие сухожилия в просвете между двух пластин, и Рихард дернулся, с шипением втянул в себя воздух.
− Уймись, или до кровати мы не доберемся.
− К черту кровать. Столешница ближе, − тихо выдохнула она в ответ.
− Ты больная, − шептал он, укладывая ее на стол, сдирая с нее белье. − Ты совершенно чокнутая, ты знаешь?
Дженна перехватила его руку, направила себе между ног и застонала, выгибаясь:
− Да.
Да, она знала. Да, она этого хотела.
Его палец надавил, пачкаясь в смазке. Так хорошо, так сладко.
Да.
− Ты меня хочешь, − выдохнул Рихард, и удивление в его голосе мешалось с возбуждением. − Ты вся течешь, так тебе это нужно.
Палец толкнулся внутрь, и Дженна прочувствовала каждый выступ, каждое сочленение биоброни.
Да, ей хотелось. Было нужно, необходимо.
Уже очень-очень давно – как она только терпела так долго?
Она подалась навстречу, запрокинула голову, чувствуя под собой жесткий полированный пластик столешницы, и выдавила сквозь напрочь сбившееся дыхание:
− Хочу, чтобы ты меня трахнул.
− Я выебу тебя так, что ты ходить не сможешь, − пообещал он, и от его хриплого голоса сладко свело низ живота.
Грубость подстегнула, заставила раскрыться еще больше, жарко, бесстыдно:
− Давай.
С тихим щелчком разошлись пластины биоброни, Рихард с шипением выдохнул, высвобождая член − большой, не вполне человеческий, и Дженна застонала снова, представив его в себе. Она знала, что будет больно. Ей хотелось, чтобы было больно.
Рихард входил медленно, распирая изнутри жгуче и сладко, и Дженна кусала губы, чтобы не кричать. На глаза наворачивались слезы, и пальцы бессмысленно скребли по столу, пытаясь уцепиться хоть за что-нибудь.
Рихард выбил из нее дыхание первым же толчком − медленным, мощным, заставил захлебнуться вдохом и бездумно уцепиться за покрытые биоброней плечи.
Темп движений нарастал, разбивал мир на ощущения и вспышки яркого, какого-то болезненного удовольствия, на выдохи, стоны и крики. На "Рихард!" и "Еще!"
Все смешалось: ощущение брони под пальцами, члена внутри, твердой столешницы. Лицевая пластина перед глазами то расплывалась, то собиралась снова, и только глаза напротив держали в реальности − они были яркими, словно подсвеченными изнутри, такого взгляда Дженна не видела ни разу в жизни. За такой взгляд она могла бы убить.
Твердые, нечеловечески сильные пальцы сжимали соски Дженны до боли, по-другому Рихард, наверное, не умел. По-другому она и сама бы не хотела.
Ей отчаянно не хватало воздуха.
Ей нужно было еще. Больше, быстрее и глубже.
Хриплое дыхание Рихарда щекотало шею, срывалось на стоны, звучало лучше любой музыки и просачивалось под кожу, чтобы смешаться там с возбуждением и превратиться в огонь. Тело звенело: оно было всего лишь оболочкой для огня, и он уже рвался наружу.
Удовольствие нарастало, шипело электрической статикой по нервным окончаниям, вызывало дрожь, заставляло срываться на крик, пока не заполнило изнутри целиком, выдавливая воздух, накатило приливной волной.
Рихард застонал, закрывая глаза, и больше уже ничто не имело значения.
Потом, намного позже, Рихард отнес ее в кровать и устроился рядом. Матрас был жестким, но вставать все равно не хотелось.
Дженна ожидала неловкости, но та все не приходила, и мысли текли лениво, как-то фоном, не отвлекая от сытого удовольствия.
Говорить не хотелось.
Дженна вспоминала своего учителя и тот единственный разговор о его последней игре.
"Если на кону что-то действительно стоящее, самый большой куш твоей жизни, на него и удачи уходит – столько, сколько вообще есть. Хорошо, если хватит".
Йеккер говорил так, потому что выиграл жизнь.
Дженна выиграла Рихарда.
Корра, который приходил к ее столу два года и хотел казаться сильнее, чем он был на самом деле. Корра, на которого она не могла не смотреть.
Которого, похоже, как-то незаметно для себя привыкла считать своим.
− Знаешь, − неожиданно сказал он вдруг, − это так паршиво: влюбиться в стерву, которая на тебя даже не смотрит. Чувствуешь себя от этого даже не вторым, а каким-то сотым сортом.
Это было очень на него похоже – принимать все на свой счет.
− Глупо думать, что все вертится вокруг тебя, − ответила ему Дженна. − Может быть, твоя стерва просто не хочет смешивать работу и личную жизнь, не хочет ничего проигрывать.
− Тогда какого черта она не выиграла раньше?
− Думаешь, это так просто?
− Сегодня все оказалось несложно, − буркнул он. Обиделся, наверное, на то, что опять проиграл, или на то, что Дженна слишком поздно его выиграла.