— Мне ничего не нужно, — сказала Сонора.
— Не спешите и выслушайте меня. Смотрите, даже ваш пес не лает и не рычит на меня. Значит, собака понимает, что я хороший человек.
— Это самый лучший пес в мире, и только ради него я согласна уделить вам еще тридцать секунд, — сказала Сонора, почесав пса за ухом.
Незнакомец усмехнулся:
— Я прибыл сюда с другого берега, дорогая, и не уверен, что смогу так быстро все объяснить.
— Говорите покороче.
Отклонившись назад, незнакомец привстал на каблуки.
— Ведь вы — Блэйр, не так ли? Полицейский из отдела по расследованию убийств, занимающаяся делом парня, которого приковали к рулю и подожгли?
Сонора выпрямилась и потребовала показать удостоверение. Он полез в задний карман. Она напряглась:
— В этот дом, дорогой, не входят с оружием, в том числе и с тем, которое хранится в джинсах.
Мужчина протянул ей свое удостоверение, и она, прищурившись, внимательно с ним ознакомилась.
— Заместитель шерифа Джонатан Смоллвуд. Графство Кэлиб, штат Кентукки?
— Скорблю по поводу гибели вашего брата, — сказал тот, опершись о перила крыльца.
Сонора кивнула — полицейским не привыкать произносить подобные фразы.
— Узнав о том, что случилось с вашим братом, я подумал, что должен вам кое-что рассказать. Это — главное, из-за чего я здесь.
Сонора отворила легкую наружную дверь и предложила ему войти в дом.
На пороге гостиной Смоллвуд остановился и, оглянувшись на Сонору через плечо, покачал головой:
— Похоже, вы все-таки чем-то питались?
Сонора присела на диван и положила ногу на ногу. Она сделала вид, что не заметила, как Клампет устроился рядом с ней и пристроил свою тяжелую морду ей на колено. Все обычные собачьи формальности были напрочь отброшены.
Смоллвуд отдернул пыльные шторы, и в комнату ворвались яркие лучи солнечного света, заставившие Сонору зажмуриться. Гость собрал стаканы, смятые салфетки, картонные упаковки из-под пиццы и оттащил все это на кухню. Затем он сгреб в стопку разбросанные по комнате газеты и бросил их на стул.
— Ну, теперь вам полегчало? — поинтересовалась она.
— Мне — нет, а вот вам, думаю, так будет лучше, — ответил он, усевшись в кресло-качалку, закинув ногу на ногу, — со временем.
Приготовившись слушать его, Сонора придвинулась поближе.
Уже пять лет прошло с того дня, когда Смоллвуд неожиданно наткнулся на машину, стоявшую посреди захолустной проселочной дороги — дороги, о которой имели понятие только самые дошлые водители, — и пылающую ярким пламенем. Было довольно жарко, начало сентября. Его до сих пор передергивает, когда он вспоминает эту обугленную фигуру, буквально припаянную к рулевому колесу, — слепые глазницы и судорожно вытянутые вперед руки в наручниках.
Автомобиль принадлежал некому Донни Хиллборну. А по зубным слепкам установили, что почерневший труп и вправду представляет останки Донни, старшего брата Вона Хиллборна — известного футболиста, выступавшего за команды университетов Теннесси, Кентукки и Мичигана.
Донни являлся своего рода местной достопримечательностью. Он был «голубым» и гордился этим.
На месте его гибели полицейские и пожарные сделали немало странных находок. Так, в обожженном кулаке Донни был зажат ключ. В кювете валялась банка из-под кока-колы, наполовину заполненная бензином. На трупе Донни не было ничего — ни одежды, ни ботинок, ни даже пряжки от ремня. Ничего этого не удалось найти и при тщательном осмотре места происшествия.
— Я полагаю, что его автомобиль загорелся сам собой, — сказал Смоллвуд и вопросительно взглянул на Сонору.
— Думаю, что нет.
Взгляд его стал озадаченным.
— В официальном отчете говорится, что это было дорожное происшествие, хотя никаких следов шин или повреждения кузова обнаружено не было.
— А что показало вскрытие? — спросила Сонора.
— А его и не было.
— Да… Все это неважно пахнет. А почему, собственно, прикрыли расследование?
Смоллвуд потер шею ладонью и вздохнул:
— Да знаете… Некоторые щекотливые моменты…
— Не поняла.
— Семья Донни была против расследования. Они боялись, что это вызовет ненужные кривотолки, потому что Донни был гомосексуалистом.
— И вы фактически пошли на подлог?
— В нашем заброшенном графстве сильны провинциальные нравы. Это в Лос-Анджелесе никто не обратит особого внимания на накрашенного мужчину с наклеенными ресницами. Но не там, откуда я приехал… и не рассказывайте мне, что ваш Цинциннати — образец терпимости. В нем средоточием порока является целый район на противоположной стороне реки — Ковингтон.