— Я его запомнил, я его запомнил, — бормотал дворник и тряс указательным пальцем. — Он сначала вокруг машины ходил, а потом в окна заглядывал!
Поток информации прервался, потому что старик оступился с бордюра и упал бы у колес, если бы не успел ухватиться за открытую дверцу. Теперь он оказался почти сидящим на пассажирском сиденье, но влезать в салон не решался, сидел на корточках, опираясь на сиденье рукой. От сотрясения у него открылся кашель, и старик сунул руку за пазуху, прижал ее к груди. Зайшлого очень заинтересовал человек, покушавшийся на его машину. Ясно, что это был не угонщик и не автомобильный вор. Скорее всего, в машину хотели вставить или прослушивающее устройство, или что похуже. Может быть, надеялись найти какие-нибудь документы, но вряд ли. Кабинет Зайшлого ломали профессионалы. Такие прекрасно понимали, что в машине ценных документов никто не держит. Дворник мог оказать неоценимую услугу, его следовало расспросить получше, но проклятый старик заходился в кашле, вися в крайне неудобной позе у борта машины. Радушным жестом Зайшлый пригласил его на пассажирское сиденье. Старик влез, цепляясь за ремень безопасности и ручки на внутренней стороны дверцы. Приступ кашля у него прошел, он вынул руку из-под фартука, и в руке этой оказался большой черный пистолет. Старик держал руку на коленях, и длинный, кажется, самопальный глушитель упирался Зайшлому в бок.
— Трогай, бл...дь! — сказал дворник на чистом русском языке, не шепелявя больше и не трясясь.
Пришлось трогать, ситуация была аховая. Пистолет настоящий, это Зайшлый рассмотрел. Выстрела никто не услышит. Дворник выйдет из машины, и у него будет гарантированных пять минут, чтобы скрыться.
Проехали мимо здания СНПУ, откуда еще выходили товарищи по партии, но подать сигнал было невозможно, железо твердо упиралось в бок. Через три минуты они были на тихой улице старого города и остановились возле разрушающегося дома.
— Выходим одновременно, — сказал Дед, — по счету «три». Любое движение — стреляю.
Голос фальшивого дворника кипел такой ненавистью, что Зайшлый уже чувствовал кусочек свинца, пробивающий кожу. Пришлось выйти по счету «три» и оказаться снова на прицеле. Старик держал оружие у бедра, держал твердо, маленькая круглая дырочка так и лезла пану идеологу в глаз.
Вошли во двор и захрустели обувью по кучам штукатурки и битого кирпича. И здесь дворник, идущий сзади, всадил две пули в ягодицы своего заложника.
— Теперь не убежишь, — объяснил он свои действия.
Теперь Зайшлый не шел, его волочил Дед, да еще с недовольством:
— Ты руками, собака, помогай, руки у тебя целы! А то яйца отстрелю!
Единственный раз Зайшлый попытался оказать сопротивление, когда в недрах подвала, куда он усердно помогал себя доставить, открылась тяжелая железная дверь, ведущая в подземелье. На Зайшлого дохнуло сыростью и гнилью, и он не сердцем, а холодеющим животом почувствовал, что это ему сыреть и гнить, что это его могила. Но жестокий дворник пнул раненого, запер за ним дверь, и Зайшлый понял, что его тюремщик ушел. Кричать было бесполезно. Ползти в подземный ход, чтобы найти другой выход, — мерная смерть. Оставались с ужасом ожидать своей участи.
В абсолютной темноте достойный ученик доктора Геббельса рвал абсолютно черную рубашку и перевязывал свою пробитую задницу. Временами впадая в полузабытье от ран и от страха, он прождал возвращения тюремщика то ли двое суток, то ли два часа.
Из этих двух часов Дед потратил один на то, что откопал в мусоре пакет с цивильной одеждой, переоделся, засыпал следы крови в руинах дома и перегнал машину Зайшлого в другой район. Оставшийся час он просидел на лавочке бульвара, играя в шахматы с другими пенсионерами. Бешенство, которым он так напугал Зайшлого, было наигранным, на самом деле Николай Иванович хладнокровно проводил в жизнь быстро, но тщательно разработанный план. Пленный должен был бояться своего конвоира, постоянно ждать пули. Одно расстраивало Деда: пришлось грубо калечить языка, чистая психологическая обработка, мастером которой он себя считал, уже не получалась. Но семидесятипятилетний капитан Соколов попросту боялся, что в тесных проходах подвала он не справится с неспортивным, но крупным и молодым противником. От неожиданностей стоило подстраховаться. А жопа у гада переживет.
И вот снова они были вдвоем за глухим металлом двери.
— Узнаешь меня? — спросил Дед?
— Нет.
— Я тебе напомню. Девяносто пятый год, День Победы, площадь перед оперным театром... Я запомнил твою харю.
— Меня там не было, — забормотал Зайшлый. — Это другие, я потом еще ругал их, так нельзя было делать, я против, чтобы били старых людей, я вообще не такой уж националист, мне просто надо же работать, я просто работаю, я бумажки перекладываю, а фашисты — это другие, они не правы, я сам их ругаю все время...
— Зайшлый, Тарас Орестович, — спокойно заговорил Дед. — 1960 года рождения, женат, имеет двоих детей, занимает должность главного идеолога СНПУ...