К несчастью, попасть стулом в цель непросто, поэтому шансы на то, что он попадет в Дэйва, покинув руки Дон, были минимальными.
Дэйв не помог разрешить ситуацию, радостно заржав, когда увидел, что брошенный ему в голову стул приземлился на башку придурковатому хиппи. Это привело в ярость Дон и, как ни странно, соседа Дэйва – Фила; последнему нравилось вышибать дурь из мужиков, но три недели рассказов об избивании жены Дэйва и воспоминаний о матери довели его до ручки, и Фил не понимал, что Дэйв просто преувеличил масштабы своей агрессии ради красного словца. Поэтому Фил и Дон набросились на Дэйва и вместе принялись месить его изо всех сил.
Шейн никогда такого прежде не видела и, поняв, что ее голос не сможет перекрыть вопли Дон и пыхтение Фила, треснула первого попавшегося толстым томом «Психиатрии» по голове в попытке остановить драку. К несчастью, это снова оказалась голова Чарли, который подумал, что все сговорились, и ударил в ответ, попав Шейн по скуле. В этот момент Фил, увидев, что женщину, похожую на ребенка, атаковали, совсем съехал с катушек и, швырнув Чарли на пол, стал бить его головой о линолеум, в то время как бедный Чарли отчаянно пытался извиниться перед Шейн и объяснить все Филу.
В это время все остальные члены группы, большинство из которых, если быть честными, скучали по адреналину, с радостью влезли в общую кучу, и курсы управления гневом превратились в бедлам. Драка прекратилась только тогда, когда охранник, которому было девяносто лет от роду, сунул голову в класс посмотреть что за шум. Увидев, что происходит, он проковылял к куче-мале, вспомнив, как, будучи подростком, участвовал в кулачных боях на деньги в Ист-Энде.
«Такого даже я могу вырубить», – подумала Шейн, увидев, как он идет к ним, и, если честно, решила ему двинуть, поскольку никого никогда в своей жизни не ударила и хотела понять, что при этом чувствуешь. Однако, когда дошло до дела, она не смогла заставить себя заехать в этот красный нос, прилепленный к середине потрепанного лица, и бой остановился сам по себе так же неожиданно, как и начался.
Народ начал подниматься, отряхиваясь с непринужденным видом, кроме Чарли, который лежал в самом низу кучи-малы и боялся, что сломал еще один палец.
В это же самое время сердце Ромашки оказалось разбитым: она бежала со сцены, гонимая шутками злого насмешника, а бежать было некуда, кроме как в дамскую комнату, которую оккупировала Марта Маверс и, сочетая издевательскую усмешку с трагическим голосом, сочувствовала Ромашке.
– Нужно время, – назидательно произнесла она, и Ромашка почувствовала поднимающееся внутри желание врезать по глупой Мартиной физиономии. Вместо этого она невыразительно поблагодарила ее и собралась уходить. В этот момент в дверях появился один из зрителей:
– Мне кажется, ты была великолепна, – сказал он.
– Спасибо, – ответила Марти и протянула руку.
– Извини, но я имел в виду ее, а не тебя, – сказал парень.
Ромашка была так благодарна, что готова была разрыдаться, и с высоко поднятой головой покинула туалет, оставляя Марти Маверс стоять с дурацким видом и размышлять, почему единственный зритель, которому выступление Ромашки могло понравиться больше, чем ее номер, зашел в туалет.
На пути к выходу Ромашку остановил менеджер Том, и на одну прекрасную секунду ей показалось, что он предложит выступить еще раз, но увы. Он вручил ей записку.
– Кому-то ты нравишься, – хмыкнул он.
Ромашка развернула записку. Она была от того самого насмешника – подпись Насмешник не оставляла в этом сомнений, и в ней говорилось:
В этот раз победил я, но если ты будешь очень, очень, очень милой со мной, то я оставлю тебя в покое. Жди дальнейших инструкций.