– А ты кто такой, приятель? – спросил Тэд голосом гангстера из Ист-Энда, что у него всегда очень хорошо получалось.
– Я Джуниор, – еле выдавил из себя Джуниор, – до свидания, – и попятился обратно в квартиру, не понимая, откуда у Марты взялся этот здоровенный урод и что бы это все значило.
Марта с трудом справлялась с ролью матери. Надо было как следует поработать над кормлением грудью, поэтому ребенок был голоден и зол большую часть времени. Марта еле держалась на ногах от усталости, и ей просто хотелось сесть и тупо впериться в телевизор, а затем пойти поспать, но на третий день она поняла, что такие удовольствия в ближайшем будущем не будут доступны.
– Послушай, – сказал ей Тед, – я ведь вижу, как ты уделалась, – почему бы мне не взять Большого Джея с собой в коляске к букмекерам, а ты бы пока поспала и успокоилась?
Марта скрежетнула зубами:
– Потому что младенцу, которому всего три дня, не место у букмекеров, вот почему! – Она подивилась неизвестно откуда у нее появившемуся голосу семидесятилетней ведьмы.
– Ладно, – согласился Тед, – тогда мы просто часок погуляем по парку.
Тед не был знаком с превратностями жизни в Мартином районе и не понимал, что прогулка по парку обычно означала возможность быть забросанным собачьим дерьмом семилетками или нарваться на нож в руках тринадцатилетнего подростка. Марта, как могла, объяснила это Теду пронзительным старушачьим голосом, и они сошлись на том, что Тед отвезет Иисуса на машине куда-нибудь в красивое и безопасное место в городе, погуляет с ним и вернется часа через три – как раз столько времени, по мнению Марты, можно втиснуть между двумя кормежками, чтобы уж совсем не уморить дитя.
Тед уже заметил, что количество детских вещей в квартире Марты было минимальным: старая потертая корзина Моисея, в которой Ромашка раньше держала компакт-диски, несколько комбинезончиков, подаренных мамой Джуниора, и несколько пеленок.
«Интересно, чем о чём она думала и чем занималась, пока вынашивала ребенка», – подумал Тед, и до него стало доходить, что он узнает о Марте с каждым днем все больше, и это знание его не радовало.
Марте не хотелось отпускать Теда с Иисусом, но она была настолько измучена, что не нашла в себе сил противиться этому. Она начала понимать, что была одурачена, поверив в навязанный медиа образ материнства. Посмотрев на себя в зеркало, она увидела черные круги под глазами, от сосков можно было прикуривать, а вагина превратилась в яростную бурю, в которой будто устроили скачки подкованные железом лошади. Она едва не уснула стоя.
Тем временем Тед и Иисус наслаждались прогулкой по набережной. Тед решил познакомить сына с острыми ощущениями, взяв его покататься на «чертовом колесе», что на Южном берегу Темзы. В корзине с ними было еще несколько матерей с детьми школьного возраста, которые с ужасом смотрели на Теда, когда увидели, какую кроху он взял с собой. Может, он педофил, укравший ребенка? – думали они. Насколько они могли видеть, ребенок был симпатичным, так что он не мог быть кровным родственником Теду.
Не подозревая о том, какие мысли он вызвал у мамаш, бедняга Тед приветливо кивал всем, будучи в прекрасном настроении, отчего мамаши пугливо прижимали к себе своих детей, которых, в свою очередь, это раздражало, поскольку они знали о педофилах гораздо больше своих матерей и чувствовали, что Тед – хороший парень и не представляет для них никакой угрозы.
Дома Марта засунула голову под подушку, заставляя себя поспать драгоценные пару часов. Иисус не спал всю ночь, время от времени попискивая и жалуясь, и поэтому, как говорилось в книге по уходу за детьми – Марта в конце концов сподобилась в нее заглянуть, – было важно использовать любую возможность выспаться. Она не догадывалась, что это был тот самый ужасный Третий День, на который неопределенно ссылались авторы книги, видимо из-за страха от его огромного значения, и которому часто не уделяли должного внимания все, кроме только что родивших матерей, испытывающих на себе все «прелести» этой даты, либо партнеров или друзей как получающей стороны.
В конце концов Марта сдалась и решила сделать то, что ее отец всегда ей запрещал, – а именно включить телевизор средь бела дня. По телевизору шла реклама детской одежды, и в течение пары секунд Марту захлестнул такой поток слез и печали, причину которого она не могла понять, потому что это было совершенно на нее не похоже. Она переключила на другой канал, где показывали чью-то свадьбу, от чего ей стало еще хуже. Бред какой-то, подумала она, захлебываясь слезами. Она снова переключилась на другой канал, где очень скучно выглядевший тип говорил что-то о тригонометрии, но был в его движениях и одежде некий пафос, который поднял ее тоску на невиданные высоты. Она лежала в кресле, заливаясь соплями, каждый сосудик в глазах распух. Грудь выдавала на гора всхлипывания отчаяния, в то время как разум абсолютно не понимал происходящего.