— Ну, конечно, инвалид — намного лучше, чем небольшое ограничение подвижности, — Максим Ростиславович сочно выругался, приложив мат эпитетом к умственным способностям начальства. — Баба есть баба!
— Ты хочешь славы тех, кто оставил ведущего солиста Мариинки инвалидом?! Кто нам простит? Кого мы потом будем лечить?! Алкашей из подворотни?! — не останавливалась Валерия.
Они еще сказали друг другу пару ласковых. Валерия тоже выругалась сочно и с душой. За окнами был совсем поздний вечер. В хирургии почти пусто. И от всего этого скандала, в котором он не мог пробиться через стену ее амбиций и достучаться, как ему показалось, до сердца, ощутил бессилие. Неуклюже сел на диван, откинувшись на спинку сказал:
— Как же я от тебя устал!
— Устал! — вспыхнуло ярким светом.— От чего ты, черт возьми, устал, Левушка?! От своего блестящего нового отделения ты устал?! От международных конференций и практикумов, на которые выезжаешь?! От пациентов-знаменитостей? Или от денег, которых до сих пор, наверное, в руках-то не держал?! От чего ты, черт возьми, устал, сукин сын?!
Склонилась и больно ткнула кулаком в плечо. За руку поймал, чтобы больше не испытывать боли от столкновения с нею. Сжал пальцами запястье. Посмотрел в глаза, слушая подушечками бешеный стук пульса на тонкой руке… И понял Романа. И стал Романом. Захотел в эту ночь расширяющегося зрачка каре-зеленых глаз, вздрагивание губ, жар возмущенного дыхания.
Мало что соображая, потянул на себя, обнял за затылок, запутавшись пальцами в прядях густых шелковых волос и поцеловал. Если бы она увернулась, встрепенулась, отказалась от его губ, все бы на том и закончилось, но женщина ответила. И ответила так, как, наверное, отвечала Роману, с правом на ответ, с осознанием, что это ее добыча.
Его можно понять и простить за то, что этот первый раз он почти не помнит, ни как усаживал на себя, ни как стаскивал халат, ни как снимал джинсы, ни как расстегивал рубаху в черную крупную клетку. Грудь ее помнил с острыми сосками, темной сжавшейся ареолой. Если целовать, втягивая, то половина может оказаться во рту. И потом так же ее тело забрало его член, втянуло. А дальше уже не имело значения.
Жар простых движений, задаваемых природой, морок страсти, пальцы то гладящие кожу, то путающиеся в ткани одежды. Захлебывался в собственных толчках и ее скольжении сверху вниз, шептал, как же хороша и как ему хорошо. Перед окончанием так сжал маленькую грудь, что, наверное, у нее потом долго не сходил синяк. Интересно, что по этому поводу подумал Роман Николаевич? А впрочем, плевать!
Когда из мути страсти вынырнул, все, что смог сказать:
— Ни хрена себе, сходил за хлебушком! — в ответ услышал тихий смех, оседлавшей его амазонки.
И, конечно, никто из них, уж Макс-то точно, не думал, что произошедшее — начало чего-то серьезного. Тогда это было не про любовь, не про страсть, пожалуй, даже не совсем про секс. Так сложилось. Случайность. Если бы разошлись и больше не встречались, вряд ли вспомнили бы через несколько лет друг о друге и об этом спонтанном акте объединения. Но они остались рядом, шли рука об руку. Воспоминания стало частью из общности. И, не будь его, все могло бы пойти иначе. Не было бы этой ночной дороги, сквозь тахикардию города. Не было бы его нервозности и страха потерять машину Романа хоть на миг?
Не будь того первого раза, любви могло бы тоже не быть. В общем-то, не факт, что оказалось бы хуже. Сколько метаний и мучений смогли бы избежать. Сколько выкуренных им блоков сигарет, сколько ее слез, остановись тогда до первого поцелуя или после него.
И нет, не жалел, ни о поцелуях, ни о сигаретах. Ни о своем нервном тике, то и дело обострявшемся от этой дурацкой связи-склеенности, ни о ее то и дело исчезающем совсем теле, когда от стресса почти переставала есть, превращаясь в струну и горящие глаза на худющем лице. Тем более он не жалел о тихом шепоте в ночи, о ладошках скользящих по его бокам, о коротких поцелуях, которые никто не видел и видеть не должен будет. И о том, как прижималась на миг к нему, чтобы почувствовать силу, даже у всех на виду, даже когда стояли на каком-нибудь приеме или кофе-брейке, а то и вовсе в коридоре, беседуя с родственниками претерпевшего операцию, а потом отходила, становясь совершенно отдельной, но никогда уже не была чужой.
Глава 3
По нервным попыткам Романа перестроиться, понимала, что тот стремится оторваться от автомобиля Левашова, но поток не пускал дергающийся внедорожник, заставляя терпеть притершегося за спиной. Город стискивал, огрызался недовольным зверем на слишком наглого таракана, лезущего чересчур упрямо.