Будь она трезвой, даже бы не попытался, но в Лере точно было не меньше трети бутылки коньяка. Выпил для храбрости и разрешил себе то, что душа попросит. У души была в отношении грустящей женщины только одна просьба: хотя бы выяснить, можно ли повторить то, чего не можешь забыть?
Ответ на поцелуй сказал: “Можно все!” До стона в мышцах и зуда под кожей боялся, что сбежит. Каждую секунду боялся, пока не закрыл двери гостиничного номера. Хотел до утра обратить все свои просьбы к небу в реальность. С пением утренних птиц количество просьб мирозданию выросло до бесконечности: первой было — не уходи!
Всю ночь воплощал фантазии. Больше, конечно, ранние, нежные. Утопал в сладости ее тела. Перецеловал все сантиметры кожи. Выласкал, вылизал, вынежил. Проживал ее оргазмы ярче, чем собственные, а ярче тех и быть ничего не могло. Нельзя отпускать женщину после такой ночи. После всех ее стонов, шептов, вскриков. После того, как целовал щиколотки и щекотал языком впадинку под коленом. Никто не отпускает после этого, кроме идиота-Левки.
В окна едва брезжил дымчатый рассвет, когда повинуясь утренним желаниям, губами ласкал от пупка вниз, оставляя самый долгий поцелуй у самой нежной тайны женского тела, будя для совместной встречи нового дня. Чувствовал, как подаются вперед бедра, становится отзывчивым лоно на его прикосновения. И без того за ночь ставшая центром чувственной радости маленькая алая горошинка, по которой провел кончиком языка, отзывается остро вздрагиванием бедер и судорожно сжавшимися на его голове пальцами, не знающими, то ли отказаться от наслаждения, то ли продлить.
Так вот, после всего этого не отпускают нормальные мужчины своих женщины, с другой стороны, разве нормальные женщины, несколько минут назад, выгибавшиеся под любовником, встают и просят вызвать такси? Выходило, оба они ненормальные. Еще более ненормальные, потому что ей хватило ума сказать:
— Утром Рома приезжает, надо быть дома.
А ему, дураку, хватило глупости ответить:
— Конечно. Зачем лишние проблемы?!
Вряд ли дальше можно составить конструктивный диалог. Да и о чем? Ясно и без того, что Роман в приоритете. В общем, правильно, хотя гадость, если уж правду сказать. Для Левашова сама мысль о том, что следующей ночью все стоны и вздохи будут Ромочке, была невыносима. И тем более невыносима, что на обед Паркман и ее главная опора и поддержка заявились вместе, и Роман только и старался чем-то порадовать Валерию и как-то угодить ей. А та улыбалась, касалась руки другого мужчины и, кажется, была вполне довольна. По крайней мере, Максиму не перепало ни на унцию больше внимания, чем было за день до этого… За ночь до этого.
В общем-то, с этого все и пошло наперекосяк в спокойной жизни Левашова. Он просто развернулся к молоденькой сестре-анестезистке, обедавшей по правую руку, и решил не отказывать себе во внимании равном тому, которое его ночная птица счастья получала от своего Романа, не к ночи будет помянуто, Николаевича.
К ночи, надо сказать, Ромочку тоже попомнил, когда эту самую девчонку употребил незамысловато, впрочем, и не без приятности. Между прочим, в той же гостинице, куда вечером раньше отвез Валерию. Хорошо, что хоть номер был другой, не совсем уж по-скотски. Так что рабочее время проводили с Лерой интересно. Особенно с учетом того, что ее тоже как с цепи сорвало. Или это его сорвало, когда в каждом смехе, каждом прикосновении к любому мужчине от восемнадцати и старше виделось продолжение.
Он и правда стал замечать то, что то ли раньше не видел, то ли было безразлично. Но зачем она такая веселая с мужиками? Тем более с теми, кто младше по статусу и по возрасту. Разве не правильно держать дистанцию и субординацию? Зачем садиться на подлокотник кресла Даньки, встречать после отпуска объятиями Ильназа. Совсем же мальчишки оба. И если медбрат хоть тушевался как-то, то анестезиолог легко включился в игру и шутил, будто право имел быть равным. Только отвернешься, глядь, уже о чем-то шушукаются голова к голове и обоим прекрасно. Про взаимные подколы на грани и говорить нечего!
И вот какой сатана занес в то и без того расколенное ревностью Макса и веселыми обжиманцами Леры с кем попало лето бедную студентку четвертого курса, решившую в каникулы добрать практики сверх обычной, Ксению Чернову, никто не знает, а Левашов меньше всех, но ведь завяз же. Сначала потому что демонстрировал Лерке, что и он может потрогать кого ни попадя и пошушукаться. Потом, потому что девчонка прикипела, а расстаться по-мудацки не хотел, да и не мог. Ну, а потом и наговорил кучу лишнего, и наобещал, и папой стал, благодаря своей болтливости и небрежному отношению к предохранению. Врач и так прокололся!