Когда закончили день, потянула Левашова за рукав:
— У тебя есть сигареты?
— Есть, — пожал плечами.
— Пойдем, покурим, — долго вздохнула, не отрывая глаз.
Согласился. Ему было все равно — пить, курить, бродить по улицам города. Совершенно безразлично. Только бы ей было лучше. Легче. Только бы улыбалась.
Пальцы, тонкие до прозрачности, нервные, дрожали и никак не могла попасть в огонек зажигалки.
— Подожди! — отобрал сигарету, сам поднес к пламени, сделал первую затяжку, раскуривая, и отдал. — На!
— Потом прикурил себе.
Молчали, смотрели на тлеющие огоньки друг у друга в темноте чужой ночи.
— Знаешь, Левк, больше всего боюсь, что ее и похоронят без меня, — сказала и оборвалась на полуслове.
— Все так плохо? — он по-настоящему испугался.
— Все непонятно. Но пока без видимых улучшений, — не столько курила, сколько баловалась и переводила его сигареты, то рассматривала, будто недоумевая, что это, в зажатых пальцах, то взмахивала рукой и оставляла точку огненного следа в темноте. — Ромка долетел, теперь мне спокойнее. Заодно проследит, как Яшу устроят в школе.
— Почему в школе? — не понял Максим.
— Один дома он не хочет. Да и страшновато мне его одного оставлять, — бросила окурок в урну и натянула рукава кофты, чтобы спрятать замерзшие от степного ночного ветра пальцы.
Макс полез в карманы, вынул перчатки и отдал:
— Не мерзни!
— Носишь, чтобы Ксюшку свою не нервировать? — натянула на ладони.
— Ношу, потому что ты подарила, — честно признался Левашов.
Вообще, это же очень глупая история. С перчатками. Надо было просто поменять их на технические, но ему было холодно, решил — обойдется. И, естественно, не обошлось: не только перепачкал, пока снимал колесо, так еще и два пальца разодрал, сам не понял обо что там в этой покрышке. Но, вообще, хорошо, что пострадала кожа перчаток, а не пальцы, хотя, если бы потом бинтовала Лерка, как раненого бойца, было бы приятнее, чем рассматривать не подлежащий восстановлению аксессуар.
Он, правду сказать, и злился на нее тогда, и чуть-чуть побаивался, но если женщина плачет, нельзя же сделать вид, что тебе все равно. Вот и поехал, стал спасителем. Между прочим, приятно, когда на тебя смотрят, как на супермена, даже веришь, что ты немножко герой. Вокруг ночь, и город такой, как в голливудских фильмах показывают, когда намекают, что мир принадлежит двоим, хоть мир и не слишком безопасен. Хороший город. В таком только и остаться навсегда. Прятать за спину от опасностей маленькую женщину, которая глядит на тебя глазами… Нет описания взгляда, где смешиваются восхищение, благодарность и, показалось, будто робость какая-то. Прекрасный взгляд. Лучший в мире!
Они бы, наверное, успели совсем помириться, но Ксюха все испортила. Она, вообще, какая-то несвоевременная. Во всем и сразу. С другой стороны, если уж связался, то и куда тут деваться? Тащи свой крест. Но все же было бы как-то лучше, если бы она не впадала в истерические приступы из-за всякой ерунды, типа, тех же перчаток.
Наверное, от растерянности и общей неуместности момента и всучил их бедной Лерке с просьбой выкинуть. Да еще и про свое болото, в котором тонул, готовясь стать отцом неожиданного ребенка, тоже. Уже позже, задним числом понял, что, конечно, Лере было не очень приятно слушать излияния, сама же такая “ксюша” в прошлом, а Левашов, выходит, как Яшкин папашка, баламут и путаник. Но в тот момент, когда из него просочилась правда, не думал. Сунул испорченную вещь, прося выкинуть, и потопал разбираться со своей головной болью.
Про перчатки, конечно, забыл сразу же и не вспомнил бы никогда, если бы перед новым годом ему не протянули мягкий подарочный пакет. Удивленно улыбнулся, объяснил, что не ожидал, сам подарка не приготовил, но исправится. И в тот момент, мерцающая на окне ординаторской гирлянда была ярче всех праздничных подсветок их большого города.