— Это не подарок, расплата за твои потери, — отмахнулась Паркман, неуместно проводя ладонью по светлым волосам, развернулась и ушла по своим делам.
Распотрошил упаковку, с удивлением уставился на пару перчаток, один в один как те, которые пали героической смертью в битве с колесом и морозом. И гирлянда на окне переливалась всеми цветами. И в душе сыпался тихий новогодний снег большими хлопьями нежности. Нашел Леру, хотел поблагодарить, а в ответ получил “оплеуху”:
— Не хочу, чтобы будущая мать переживала, что ты ее подарок забросил.
Разозлился на бестактность, но перчатки хранил как зеницу ока, носил, не снимая. И не мог, дурак, понять, что не просто так, а потому что. Потому что нужно было дождаться тех самых глаз у автобуса из аэропорта, чтобы нашлись правильные объяснения, и перчаткам, и злости на ее флирт с Данькой-пацаном и прочими мужиками, и все больше растущего непонимания присутствия Романа в жизни этой женщины. Любовь, действительно, виновата во всем, даже в том, что мы постоянно делаем глупости не во имя нее, а вопреки ей.
— Ромка мог бы его куда-то устроить, поудобнее, — имел в виду Яшу.
— Куда? — пожала в ответ плечами женщина. — Близкой родни у нас нет, а дальней мы не нужны?
— Ну, поискал бы по своим, — резонно заметил Максим.— В конце концов, Жданов не чужой тебе человек.
— Ты еще скажи, чтобы он Яшку поселил в своем доме, — горько хохотнула Лера. — То-то его жена удивиться!
— Я вообще ничего в ваших странных отношениях не понимаю, тем более, зачем тебе это надо? — не время совсем, конечно, было для подобных бесед, но не понимал вполне серьезно.
— Хоть ты мне морали не читай, Левашов! — возмутилась в ответ. — У тебя тоже на личном фронте все через одно место! Так что давай в моралистов будут играть те, кто играют, а ты будь собой: блудником и повесой.
— Ну и роль ты мне придумала, — даже чуть улыбнулся, насколько не совпадал с мыслями о себе в глазах любимой женщины. — Я достаточно верный человек, хотя и не без своих особенностей.
— Мы даже имена этих особенностей знаем! — рассмеялась чуть надрывно женщина. — И мое же там тоже есть! В общем списке… особенностей.
— Ну и зря, — развернулся и пошел в гостиничное здание.
Не было у него никакого списка, а для Леры и подавно.
С этой мыслью заснул, проснулся, ходил, приглядывая за печальной внутри и спокойно-деловой снаружи женщиной. И так день за днем, ночь за ночью. Потихоньку выслушивал ее слабость, если подкрадывалась. Вникал в новости из дома, понимал, что лучше они не становятся. Прогнозы были все тяжелее, мама, вероятно, уже никогда не сможет стать такой, какой ее знала Валерия. Родной ей человек почти ушел, а, может, и совсем ушел.
Что конкретно произошло в тот вечер, почти ночь, когда в его двери дробно застучали, не спрашивал никогда, но открыв, увидел на пороге свой морок любви, встревоженный и растерянный.
— Я зайду?- спросила или приказала — непонятно, но он бы все равно впустил.
— Что-то случилось? — спросил в спину, проходящей вперед женщины.
— Да, Макс, я не хочу сегодня оставаться одна, — развернулась и обожгла глазами, как лесным пожаром ствол дерева. — Побудь со мной?
Накинула руки на шею и уткнулась в плечо носом. Оставалось только обнять, держать, жалеть. За окном задувало. В этой далекой стране к вечеру всегда жутко холодало и постоянно выло ветром. И не слышишь, вроде, за стенами жилища, а все же гудит вокруг, отражается внутри. Нельзя отпускать в такую пустоту человека, у которого внутри такой же неуемный ветер, воющий вокруг сердца.
Глава 9
Ночь, заполнившая салон, еще пахла городом, пахла моющими, которые не полностью выветрились с того времени, как Роман, готовясь к свадебным торжествам, отогнал автомобиль на мойку. Внутри была цивилизация мегаполиса, снаружи уже вовсю властвовали поля и перелески, почти невидимые во мраке. Если быне запахи, можно было бы вовсе раствориться в этой ночи и воспоминаниях, в которые убежала от неотвратимой реальности.
В общем-то, оправданий себе Валерия не искала, Романа ни в чем не обвиняла. Левашова — тем более, он вполне искренне предлагал оставаться друзьями. Хотя, если подумать, в ту ветреную азиатскую ночь у него была острая биполярка, как говорят современные дети: он сначала от всего отказывался и собирался дружить, а потом в темноте и нагости признавался в любви, называя ее дурой. И было до дрожи сердца мило. Иногда, когда тебя в макушку тихий голос называет дурой, это очень мило.