Больше всего в первой командировке запомнилось состояние пустоты и неприкаянности. А еще умирание чувств. Час за часом словно терялась крупица эмоциональной восприимчивости к миру и себе, душа замерзала будто под анестезией. Ткни скальпелем, не почувствуешь ничего. Разве что давление. Давление чувствовала еще.
За окнами чужого высотного здания был чужой город и чужая страна, а еще чужой мир, который теперь совершенно не хотелось увидеть и узнать. А ведь думали все, что обязательно хотя бы оглядятся там, куда их забросила судьба и сложные договоренности с сильными мира сего. Не знали, как все пойдет, поэтому мечтали о лучшем: о свободе передвижения и свободе узнавания неизведанного. Неизведанное для Леры теперь было дома. Узнавать что-то еще, кроме этого неведомого, сил не оставалось. Ни одной минуты и ни капли любопытства.
Тот день был нормальный, обычный, неплохой даже. Никто не стенал, осмотр пациента и подготовка к грядущей операции прошли сносно. Хороших новостей из дома не было, но и плохих не случилось, что при ее ситуации уже новость приятная и хорошая. Казалось бы, ну, и расслабься. Хоть один вечер побудь ты в нормальном состоянии, в нормальной ситуации. Ромка во время дневного созвона (у него было раннее утро) даже предложил слегка выпить и посетовал, что самого нет рядом. Лера согласилась, что его отсутствие — это грустно. А было не грустно, а пусто, слишком тихо и почти бесчувственно. Око тайфуна, в котором не знаешь, когда мертвая тишина закончится и начнется буря, мечущая твою лодчонку без всякой жалости. В оке тайфуна страшно, потому что совершенно спокойно.
Ей было страшно. К Максиму пошла, потому что просто больше не знала куда. А может, потому что он отдал ей перчатки и забыл про них. И было тепло пальцам в сумерках улицы, когда мерзла под дверями их лечебницы-гостиницы, не желая сделать ни шага в сторону, надеялась заморозить пустоту. Хотелось эмоции, а душа ничего не чувствовала, будто забыла о том, что так может. Тотальная амнезия. Не понимала, как чувствовать, если чувства не бьют набатом.
Макс, конечно, не ждал, да и вообще, вероятно, был занят чем-то совершенно другим, более ценным и важным, хотя бы и отдыхом. Но ее впустил. Дал повиснуть на шее, бережно обнимал.
— Ну, конечно, побуду, — погладил лопатки. — Чаю заварить?
Чай Левашов заваривал вечно или слишком крепкий, или слишком слабый. Да и не хотела она, так что помотала головой, отказываясь.
— Ну, так поговорим. О чем захочешь, — почувствовала, что готов отпустить.
— Не хочу разговаривать! — еще крепче прижалась.
Пока Максим обнимал, не было пустоты. И если сейчас отпустит, то снова все медленно стихнет, будет внутренняя кома.
— Не отпускай меня, пожалуйста. До утра…
Не о том, чтобы заняться сексом просила. Нет. Просто не хотела холода безнадежности.
— Ну, что ты, милая! — все поглаживал спину. — Ну, что ты делаешь? Ты же утром опять пожалеешь!
— Нет. Я не жалею. Ни о чем, — она никогда не жалела, потому что жалость ничего не меняет, а если повторяла, то жалеть и подавно было и не о чем. — Я о тебе не жалею. Ни разу!
— Я старый блудник и повеса же, — почувствовала виском по движению мужской щеки, прижатой к нему, что улыбается. — И такая славная девочка! Ты достойна большего.
Вроде ласково говорил, а будто отказывал навязчивой просьбой. Было унизительно. Сняла руки и толкнула в грудь, требуя отпустить.
— Мог бы честно сказать, что ничего от меня не хочешь, без вот этого всего! — дернула плечами презрительно.
— Чего? — кажется, не понял, даже тон с насмешливого стал растерянным.
— Ненавижу, когда меня посылают фразой о том, что я достойна лучшего и большего! — Сама решу, чего я достойна! И кого! — любви не вышло, хоть разозлиться, тоже эмоция, тоже созидательная.
— Да что ты на меня взъелась-то? — схватил Макс за плечо злящуюся женщину.