От мыслей стать законной женой Романа стало нехорошо.
— Остановись! Меня тошнит! — потребовала у мужчины.
— Открой окно и подыши, — отмахнулся водитель.— Осталось минут двадцать дороги. Перетерпишь!
Раньше Рома всегда бы остановился. Он жил и работал, чтобы создавать ей комфорт. Что-то подсказывало, что подобная роскошь закончилась. Больше быть удобной тенью Валерии Паркман Роман Жданов не собирался. Подумалось, что грядущий брак будет, как все в ее жизни — с особенностями.
Глава 10
Терпеть не мог эти обочины, переходящие в поля и перелески. Хотел назад в город. Почему-то казалось, что суета мегаполиса сама по себе защитила бы их с Лерой, помогла бы найти выход из любой трудной ситуации. Город бережет влюбленных, скрадывает и скрывает грехи большой любви за стенами и в толпах народа. А там, где все на виду, будто на ладони, всяк разглядит то, что положено хранить в тайне. Левашов уже две недели жил и работал в Реабилитации до сегодняшнего вечера. И с каждым днем ненавидел пасторали, что окружали его, все больше. И себя ненавидел. С каждым километром в черноте ночи ненависть и озлобление росли.
Была вокруг ночь и темнота. Макс даже увидеть не должен был, как открылось окно с пассажирской стороны, но заметил светлые волосы, показавшиеся из окошка, и неясный полупрофиль, который, может нафантазировал, потому что знал. Рванул на обочину, презрев не только всякие правила, но и здравый смысл. А вдруг что-то не так? Вдруг ей плохо? Вдруг ей делают плохо?!
Почти сразу окно закрылось, Лера исчезла, будто кто-то отдернул, не дал оказаться хотя бы чуть ближе. И теперь это, видимо, навсегда: любая попытка будет пресекаться Романом. Нет, Левашов сам мужик, отлично понимает первобытное состояние самца-собственника, который держит оборону вокруг своей самки. Но с этой женщиной так нельзя! Ее покорность сладка, когда она отдает власть сама, разрешает быть главным, становится совсем женщиной, самой женственностью.
Как было в ту первую командировочную ночь. У него теперь все ночи, что с ней — только воспоминания, зато какие! Те ночи, когда подминал под себя, предлагая сдаться, настаивая, убеждая, казалось, иногда даже принуждая, а она обмякала, позволяла себе стать ведомой в страну радости. И были ночи, когда сама вела, оставалось лишь смириться, забыться в удовольствии быть объектом страсти, разделить ее поход на вершину и получить ни с чем несравнимое удовольствие быть туда возведенным.
Их первая Азия стала началом красивого танца, в котором они успели поменяться ролями и остаться невозможно довольными друг другом в каждой ипостаси. Иногда, в шутку, прячась от всего мира в объятиях друг друга, вспоминали, кто же был зачинщиком.
— Ты меня совратила, — улыбался Максим, — пришла и сказала — хочу! А я послушный подчиненный!
— Кто бы говорил! Сексуальный полководец! — возмущалась Валерия, заливаясь краской.
Он, честно говоря, просто в какой-то момент испугался, что “вся ночь” закончится слишком быстро, потому что от оплеухи, нежных прикосновений, а потом повелительного требования снять футболку и бесцеремонных ощупываний ниже пояса потерял всякое понимание себя и действительности.
В первый их раз Левашов толком ничего и не успел понять, во второй — все началось с легкой пьяности и легкого флирта, так, играючи, и продолжил. А тут? Совесть требовала отпустить ее, даже выгнать: не в том состоянии женщина, чтобы понимать, куда лезет. А лезла она на влюбленного до психоза мужика. В нее влюбленного. Но тело напоминало, что с любовью все совсем иначе. И ведь у тебя, придурка, может не быть второго раза вот так, с любовью. Кто же отказывается?!
В нем метался ангел, который желал долго, нежно, можно даже только объятия и поцелуи, и демон, который требовал завалить, придавить, овладеть, поскуливая от блаженства, как уличный пес, дорвавшийся до породистой овчарки. А еще в глубине души боялся, что все метания закончатся пшиком. Такое от избытка чувств и у подростков бывает, Макс же из подросткового возраста вышел так давно, что вспомнить неприятно. И у него тоже… бывало. Особенно после тяжелого дня. И от волнения. А тут все совпадало как назло.