Шаловливые тонкие пальчики поглаживали член, которым управлял, однозначно, черт, требовавший трахнуть, трахнуть и еще раз трахнуть, пока все работает. Как говорится, ты вставь, дальше будет проще. Ангел или, кто его знает, этого тихого равзвратника в другое ухо нашептывал: хоть разгляди ее, такая красивая! Столько света!
— Давай погасим свет! — низко прошептали в ухо теплые губы.
И понял. Нет! Хочет смотреть! Видеть полностью. Всю!
Отодвинулся. Погладил ладонью шею, нагую грудь, словно лаской стирал заботы и печали дня. Задержался под грудью, вернулся вверх, обвел большим пальцем соск. Не отрываясь смотрел в лицо, в открытые, немигающие глаза, завороженные.
— Хочу тебя видеть. Целиком! Разденься… для меня.
Продолжал глядеть в глаза, как сама она смотрела в глаза упрямым или колеблющимся пациентам. Связывая, подчиняя своим желаниям и воле, превращая двоих в одно. Опустился на кровать, не отрывая взгляда и повторил:
— Разденься! Я хочу!
Согласилась и выполнила со всей ответственностью. Настолько, что к окончанию, когда по крепким длинным светлым бедрам сползала сгоняемая пальчиками вниз ткань трусиков, дьявол не шептал, бесновался, предлагал брать вот прямо так, стоящую посреди комнаты с оттопыренной попкой. Просто не давать разогнуться или уронить на колени. И сверху! Во всю длину желания, одним движением. И пусть кричит, так еще вкуснее!
Запомнил, как вытягивается узенькая стопа, выступая из ткани белья и медленный шаг к нему. Между ними было чуть больше шага. И темный выдох от склоняющейся праматери Евы в его лицо:
— Ты этого хотел?!
— Хотел, — поцелуй начался ее губами сверху, предложением продолжать.
Закончился всей тоненькой женщиной под большим мужским телом, лопатками на матрасе, поверженной, но, очевидно, идущей к собственной победе.
— Все! — понял окончательно, когда прижал на постели. — Больше не отпущу!
С этими словами и сделал то, что требовал демон с самого начала: одним движением, длинно, до конца. И услышал то, чего демон желал: крик удивления, которое находится где-то рядом с возмущением беспардонностью вторжения.
А потом остался только ритм под пение ее низкого голоса, соглашающегося с покорителем и покорением. Короткие паузы, чтобы повыше закинуть ногу, открыть больше доступа, зубами ухватить мышцу на икре задранной ноги, чтобы услышать еще звонче и ярче свою победу в ее крике. И продолжить. До следующей паузы, необходимой, чтобы переждать сладкий женский оргазм вперемешку со слезами отпущения. И дальше уже к финалу.
Свет стал лишним, когда тяжело выдыхали друг в друга скорость свершившейся любви. Для него уже любви. Сполз с кровати, нашел кнопку и погасил лампочки. Вернулся и улегся почти в то же положение, укрывая маленькое, беленькое тело собой наполовину. Не видя, погладил по мокрой от слез щеке. Услышал тихое:
— Спасибо, что не выгнал.
— Дура ты, конечно, — погладил вторую влажную щеку. Нашла с кем связаться! Всего-то через две двери Данька.
Между прочим, щиплется Лерка еще больнее, чем дерется руками по лицу! Даже охнул, а после расхохотался, всю ее обнял собой и в глупую взъерошенную макушку, придумавшую притащиться за нелепым сексом к нелепому Максу, прошептал:
— Но я тебя все равно люблю. Даже злюку!
Лера, думается, не поверила. Кто, вообще, верит в такие признания на пустом месте? Тем более от такого как Левашов, у которого жена, Ксюха и маленькая белая сердитая кошка в объятиях. Максим и не настаивал. Какая разница, верит или нет, если он все равно любит? Будет любить и дальше. Столько, сколько попросит и захочет. И претендовать ни на что не будет: потому что жена, Ксюша, младенец Санька, балбес Ванька. И вот, еще теперь эта белая кошка в объятиях. Скажет ночь — будет ночь. Скажет — задержись. Он останется.
Остался. На ночь, на ночи. На всю командировку. На слезы и боли, на время радостей и затишья. На объятия и поцелуи. На просьбу любить и просьбу забыться. До самого возвращения, где его роль свелась к ничему, потому что началась нормальная жизнь. С того момента, как сделали шаг из самолета в терминал, Валерия Владимировна Паркман стала маститым хирургом, главой собственного центра, которую в окончании пути возвращения из ненормальности их совершенно секретной командировки ждала привычная жизнь. Привычный мужчина с букетом. Привычное объятие. А Макс проскользнул тенью и пошел в свою привычную жизнь, понимая, что его сегодня уже не призовут, ни утешителем, ни забвением.