Зацепила пальцами, проведя по ноге, несколько мелких мутновато-белых капелек, слизнула с подушечек:
— Такой нежно-соленый.
До большой ругани оставался полудремные минуты близости крепких объятий, долгий поцелуй и короткий разговор.
Глава 16
Наверное, Левашов просто такой человек: если раз принял к сердцу, то навсегда. И дальше не имеет значения, хорошо ли, плохо ли, что твое, то твое. Понял это в девяностые, когда как-то все покатилось под откос. в первую очередь привычный уклад. И когда-то его большой, зеленый и такой, казалось, добрый город, где прошло детство, вдруг ощерился, взъерошился, зарос ларьками и замусорился бутылками, ато и следами развлечений поопаснее. Что такое наркотики ему объясняли, конечно, в медицинском, но как-то все равно было далеко и не про его жизнь. Потом видел в горячих точках. Сначала у местных, чуть позже у своих. И дико было понять и принять, что болезнь эта проникла в мирную жизнь, заразила то, что дорого. Но верил, что все изменится, любить не переставал. Летел домой каждый раз как на крыльях,даже тогда, когда лететь было, вроде, незачем. Потом появилась Таня. И вся сутолока и любовь к малой родине вопреки снова стала естественной, да и отряхнулся его дом, почистил перышки, стал похож на себя прежнего, хоть и со следами былых страстей.
Может, и хорошо, что были те страсти, и у него, и у города. Будет легче понимать и принимать друг друга со всеми шрамами и потерями. Передернул плечами, отгоняя меланхолические мысли, в которых был вкус поражения. Нет, не собирался сдаваться. В том числе и потому что нельзя сдаться, если уж решил, что твоя любовь навсегда и человек для тебя — навсегда.
Давно ведь понял, что не расстанутся с Лерой. Могут измениться отношения, может поменяться ситуация. Может быть так, как сейчас, когда выберет не его, но в любом случае дорога у них одна. Макс не врал, когда говорил, что, в сущности, верный человек, так как не бросал тех, кто ему доверился. Это было совсем не всегда удобно, часто болезненно и попахивало извращением, но могло быть только так. Оттого и не расстался, ни с женой, ни с Ксюшей. Поменял модели отношений, но всем был свой. И уж, конечно, не расстанется с Валерией. Даже в самых больших обидах, не думал развернуться и уйти. Скорее убедить, разбудить, в чем-то и продавить свое право. Как в ту ночь после первой большой премии и большого признания.
Их всех, конечно, штормило свалившейся наградой. Особенно остро из-за того, что, кроме известия о лауреатство, ничего не менялось. Пациенты оставались. Были среди них тяжелые, а были и просто упрямые и вредные. Например, парень-хоккеист, который рассказывал, как рвется снова на лед, а они смотрели рентгены, МРТ и понимали, что его колено не спасти. Ну, ходить, конечно, будет, а кататься в спортивном режиме — нет, не получится. Пытались объяснить, а в ответ — ничего. Глухая стена. Хоккеист то ли не понимал, то ли не желал понять. И статус светочей спортмедицины скорее осложнял ситуацию, чем придавал уверенности. Какая уверенность, когда ты приговариваешь молодого мужчину к инвалидности. Немного фонило военно-полевым прошлым. Было нервно. И Валерии - тоже. Перед выездом на церемонию награждения обсуждали не выбор нарядов, а упрямца-хоккеиста. То грызлись слегка, то мирились. На этих качелях раскачивались до самого отъезда, продолжали по прилете. Дальше ничего не обещало смены амплитуды. И когда Лерка потянула за руку на сцену, все простил, лишь бы поймать момент общего счастья. Валерия держала Левашова, а тот держался за радость Паркман, пока не оказался рядом с Ромкой, не наслушался его откровений. Сил не было смотреть, как обнимает этого мудака на заднем сидении. Иной раз, глядя на такое, подумаешь, ну, почему хорошим женщинам вечно достаются вот такие Ромочки? И ладно бы Ромочки, а то пьяные Ромочки, то есть во всей красе, так сказать раскрывающиеся.
Не верил, что сможет отнестись философски к тому, что происходило. Все-таки такая женщина и такая похабщина, не в словах, в ситуации. Ждал. Надеялся, что не стерпит. И Лерка не подвела. Гордился ею, ну, и собой чуть-чуть тоже. Если бы не пришла в тот вечер, решил бы, что не доверяет. Но она пришла. Значит приняла Макса, включила в круг нечужих. Это много. В случае с Лерой Паркман — очень много.
В общем-то, осознавал, что со стороны выглядит тряпкой, принимающий в сердце женщину, которой просто надо отбежать и где-то подышать, а потом она вернется к привычным берегам. Но, вы знаете, у человека должен быть дом, место, где не задают неудобных вопросов и принимают в любом состоянии и в любой мере правоты и неправоты. Максим для себя решил быть таким домом Леры, потому что никакого другого у нее не было. И, честно говоря, плевать ему на все установки Валерича и мысли Жданова по поводу ситуации и будущности: в доме никогда не закрываются двери для своих, тем более по указе со стороны и даже сверху. Сколько она будет просить его укрыться от бурь мира, столько он и будет ее впускать, как тогда, в Японии.