В тот вечер сделал все, чтобы быть не-Романом, хотя, если уж так, совсем откровенно, понять Ромку, любящего глазеть на смывающую с себя день нагую в струях воды тонкую богиньку, было, ох, как заманчиво. Но если она закрывала двери, значит не хотела лапающих взглядов. А Макс не хотел лапать. Хотел любить так, как ее не любил другой, может, потому что не мог: через всю нежность, какой у нее не было раньше.
Лера точно ничего подобного не ждала, даже сначала вся насторожилась, натянулась в струнку, не понимая, как реагировать, а потом так просто отпустила себя и разрешила ему быть ее лаской. Когда тебе разрешают, когда доверяют, уже не можешь обмануть. И чем больше она раскрывалась, тем нежнее хотелось быть. Действительно хотел быть полностью благородным, дожить свою роль нежности до самого конца, если бы не ее шаловливая благодарность. Левашов — все-таки мужик, когда уздечку на члене поглаживают мокрым язычком, играть в благородного принца, желающего разбудить спящую красавицу первым поцелуем — это слишком.
А потом, честно говоря, им надо было просто обняться и молчать до самого утра, но понесло же… особенно ее, хотя нет — особенно его.
— Такой нежно-соленый, — облизывая пальчик, испачканный в его сперме, мурлыкнула женщина, устраиваясь поверх только начавшего успокаиваться мужского сердца светловолосой головкой.
Дежали, молчали. На сколько-то даже выпал из реальности, то ли уснул, то ли просто отдыхал, пока не услышал:
— Меня, кажется, так аккуратно даже невинности не лишали.
Сговорились они что ли со Ждановым про свои половые жизни трепаться? Ну да ладно, пропустил мимо ушей, а теплая кошка рядом продолжала подзуживать:
— Чего это ты такой?
— Какой, — гладил тонкую руку лежащую на груди.
— Облако в штанах, — хихикнула Лера, — хотя нет, без штанов!
Макс ее откровенно забавлял, а сам он в эту шутливую волну не вписался, зачем-то ответил честно:
— Хочу тебе сделать очень приятно. Чтобы понравилось.
— Ну, мне понравилось, — не стала спорить любовница, потянулась к его губам и слова повисли над пропастью долгого поцелуя, — это было необычно.
— Я понимаю, — обнял крепче. — И зря ты такое терпишь.
— Какое? — здесь была точка невозврата, если бы Максим в тот момент промолчал, ничего бы не разгорелось.
— Когда он делает тебе больно, — точку невозврата прошел, хотя мог бы и понять, что это не тема для разговора в такой момент и с такой женщиной.
— Ты о чем? — выбралась из рук, уселась на кровати подобрав длинные ноги к груди и крепко обхватив колени руками.
— Роман Николаевич изволили посвятить меня в особенности своих сексуальных игр, — даже плечами передернул. — Ты вообще понимаешь, что это неправильно! Он же тебя насилует!
— Тпррррууу! — как мерина в телеге затормозила любовника. — Ты что несешь, Левк?! Ты вообще что ли?! Кто тебе дал право обсуждать мою сексуальную жизнь?!
— Это ты не мне, а своему Ромочке расскажи! — тоже завелся, потому что был прав, защищал ее, а в ответ такое!
— Ромка бредил, потому что пьяный как сапожник был. Ты его слушал… А зачем ты его слушал, а?! — соскочила с кровати, поняла, что голая и рванула в ванную комнату за своей одеждой.
Там и поймал, схватил за руку, пытаясь успокоить:
— Лер, ну, хватит! В чем ты вообще меня обвиняешь? Я его расспрашивал что ли?! Да мне бы знать не знать, как вы развлекаетесь!
— Ну, и остановил бы! Нет же, выслушал во всех подробностях! Выводы сделал! — стряхнула держащую ладонь со своей руки. — Проанализировал, сука, решил отличиться! Так?!