Подобными вопросам нельзя задаваться, когда ты всего лишь любовник без каких бы то ни было прав. А Макс задался. Истерзался у того самого окна. Сто раз решил, что будет держаться подальше. В сторонке. И придет, только когда позовет. Внятно, явно. Он бы смог в таком случае какие-то условия диктовать. Что-то потребовать. Хотя - ну, а что потребовать в их ситуации: бросить Жданова? И так понятно, что откажется. Плюнул и пошел собираться, благо уже совсем рассвело, с высокого гостиничного этажа виделся город, будто нарисованный восточным художником. Такой же непонятный, как и произошедшее в нем.
Домой возвращался, чтобы понять и стать понятым. Определиться в мире, среде и отношениях. Но вышло почему-то наоборот: никакой определенности. Снова плутал в городских улицах, как несколько лет назад, когда рассорился с Лерой и запутался в Ксюшке. И снова была сначала дурманно пахнущая началом жизни весна, потом горячее до плавления всего городское лето, вот уже начинала осыпать листву цветастая в хохлому осень. В своей нерешительности и ожидании исколесил все центральные улицы, замирая в пробках, исходил все доступные проулки вкруг Клиники и собственного дома. Пересидел в куче парков, глядя на влюбленные парочки, мамаш и нянек с маленькими детьми, стайки подростков. И так и не был позван или призван к каким-либо объяснениям.
Чувствовал себя одновременно незаменимым и самым ненужным. Спроси сейчас, почему не начал сам разговор, не ответит. Может, и побаивался, что Лера, очнувшись наутро от их звериной игры, в душе возненавидела Левашова. Но, наверное, всего лишь был трусом гораздо в более глобальном смысле. Их японская ночь стала актом приручения, а приручать и приручаться очень страшно. Иллюзия свободы теряется.
Обижало, что Лера будто и не замечает их разлада и прерванной близости. Впрочем, а когда ей было замечать? Начавшаяся в Японии слава, перекочевала в Россию. Паркман бегала между интервью, какими-то важными заседаниями кучи комиссий. Встречами с потенциальными спонсорами, куда уезжала исключительно в сопровождении Романа. Виделись по сути только в операционной, на осмотрах и во время летучек. Когда тут разговаривать? И когда ей было сетовать по поводу отсутствия встреч с любовником побочным, когда от нее не отходил основной?
Было странно и холодно на душе из-за понимания, что у Валерии с Романом все нормально. Как обычно и как привычно. Они не ругались больше, никто не ходил стороной, вообще, все, совершенно все было ровно так же, как было полгода назад, например. И это расшатывало и разбалтывало, потому что днем Левашов сам себе говорил — посмотри, ей отлично без тебя, с другим ей прекрасно. Видел это. А вечерами, бредя по остывающей улице или сидя в красно-золотом парке, вспоминал, как сползала от шквала страсти на колени по стенке ванной его номера в отеле и шла к новому пику. Не бывает после такого “как обычно” с другим. Хотелось верить, что не бывает.
Молчание и терпение лопнули за сутки до очередного вылета Валерии на какой-то слет популярных персон от разных сфер деятельности в Сочи. Наверное, спусковым крючком стало отсутствие в тот день Романа и какая-никакая, а неторопливость самой Леры. Она просто работала, как в прежней жизни, не спешила на интервью и не готовилась к встрече с меценатами.
Обсуждали прошедшую операцию в конференц-зале, так как в кабинет Паркман вся команда просто не помещалась. Разбирали ошибки и заминки. Операция была не особенно сложной: застарелый отрыв заднего рога мениска у фигуристки, чемпионки мира. Вопрос стоял о том, сможет ли спортсменка вернуться после операции на лед. После часа дискуссий порешили, что при штатном восстановлении ей, конечно, допуск дадут, а вот гарантировать, что повышение нагрузок на колено не даст рецидив, нельзя. На такой жизнеутверждающей ноте и решили расходиться.
Коллеги неспешно собирались, продолжая переговариваться и обсуждать не только рабочее, но уже и личное. Макс тоже решил обсудить личное, подошел к Лере:
— Хочу с тобой поговорить, — начал он.