Фары автомобиля, на который было запрещено смотреть подсвечивали салон колеблющимся светом в движении. Макс, конечно,— тот самый случай, когда, как вор из подворотни, с желтыми цветами. Не желала она влюбляться. Не собиралась. В Левашова — никогда. Ни в то время, когда он только появился, ни в один из других дней. И ничего менять ради этого чужого мужа, отказавшись от другого чужого мужа, не думала.
И вообще, с Максимом Ростиславовичем быстро про все договорились. Как нечаянно первый раз переспали, так и договорились, что все глупость и бред сивой кобылы, а они кореша на веки вечные. Но и не больше. Оно и понятно, какая там любовь и прочие неприятности, когда вам сороковник, вы только сработались, развиваете уникальное направление, которое должно окупить все вложения сил и времени за всю жизнь! Дались вам те половые игры!
Невольно чуть улыбнулась, думая о самом первом разе, точнее о разговоре после. Макс смотрел на нее непонимающе-настороженно, снизу вверх, удерживая за бедра. Оба были почти полностью одеты, если не считать ее джинсов, валявшихся рядом с ее же халатом, расстегнутой рубахи и стянутого чуть не на талию бюстгальтера.
— Ни хрена себе сходил за хлебушком! — выдохнул Левашов.— Мне сразу писать заявление?
— О чем? — слезла с мужских бедер и потянулась за своими штанами.
— Об уходе, — подал ей брюки мужчина.
— Не дури, Левк, — влезла в штанины, приподняла бедра и натянула полностью. — Мы просто на взводе оба из-за этого прокола. Поругались, не удержались. Целоваться лучше, чем драться.
Оба привели себя в порядок и Валерия закончила:
— Хотя обычно я дерусь. Но на тебя рука не поднялась.
— Я тоже обычно не тяну на себя бесящих меня женщин, — признался коллега.
— Ну, стало быть, и не повторится, — договорились одновременно.
За окнами была весенняя ночь, деревья в больничном дворе, хоть в темноте этого и не видно, вычикивали первые листочки в прохладу темноты апреля. Крупный мужчина и маленькая женщина самозабвенно ругались. Едва дотерпели до конца операции, соблюдая субординацию, чтобы не давать младшему персоналу повода для сплетен.
Пластический хирург Левашов в операционной с Паркман, вообще, не должен был оказываться сколько-нибудь часто, но оказывался. Рома подсуетился, увидев сначала габариты, а потом узнав профессиональный анамнез эстетического хирурга, с которым шапочно познакомился на какой-то медконференции. “Продал” незадорого идею пригласить полезного человека в команду Лере, ставшей тогда уже главой отделения. Она тоже прониклась биографией, а когда лично увидела, решила, что и правда, хороший кандидат. Главное — молчаливый… и трезвенник. Отлично проработали больше года, а тут вдруг нашла коса на камень.
— Ты понимаешь, что с твоими заскоками, он мог у нас без руки остаться! — шипел Левашов. — Если бы ты этот нерв чуть сильнее зацепила!
— Не доберись я туда, у него рука бы выше плеча не поднималась. Он танцор! Не тупи, Левчик! — гавкнула на подчиненного.
— Ну, конечно, инвалид — намного лучше, чем небольшое ограничение подвижности,- — Максим Ростиславович сочно выругался, приложив мат эпитетом к умственным способностям начальства. — Баба есть баба!
После такого, по идее, ничего не должно было начаться, а у них почему-то вылилось в то, во что вылилось. Ну, может, потому что они, и правда, — баба. И страшно испугалась, когда цепанула нерв. Хорошо, что Макс заметил, хорошо, что смогли быстро подключить специалиста, который поправил. Но страшно. Ругались, сплескивая страх. Ругаться было облегчением.
Знал бы Роман, как сладко и полно ругается в пустой ординаторской в весенней ночи. И как звонко целуется. И как тихо вздыхается, когда он, такой горячий и скользкий, натягивает тебя такую же скользкую сверху, будто в ножны меч вкладывают, двуручный, тяжелый. И даже если вы явно комплектны друг другу, как ножны мечу, вы не будете думать про продолжение, когда у него семья, а у тебя еще хуже - — твое все, которое делает все. Вот и все!