— Отпусти меня! — отпустил бы, привык подчиняться ее указаниям без разговоров.
— Держи ее! — тут же приказал Валерич. — Левк, держи ее, понял?!
Вечный балагур и весельчак Александр вдруг стал кем-то некрупным, но осторожным, хищным, опасным. Левашов осознал, сейчас его стоит слушать безусловно.
— Пойдемте, посидим, поговорим… наедине, — поманил за собой по коридорам.
Нашли какой-то кабинет. Расселись и маленький человечек заговорил:
— Новости у меня одна поганее другой, но и в них есть кое-что хорошее. Некоторым слухам стоит верить, даже если их опровергают все разведывательные сводки.
— Что у вас там за разведчики, которые опровергают правду? — съязвил Макс.
— Это не твоего ума дело! — шикнул на него Александр. — Вам важно помнить: носа за пределы больницы не высовывать! Девкам особенно!
— Вряд ли они сорвуться на прогулку, — снова съехидничал Левашов.
— Всякое бывает, — предостерегающе ответил второй спецслужбист.
На Леру оба почти не смотрели. Все внимание было на Максиме. Понимал почему: он единственный с опытом жизни в войне.
— Надо вывозить людей, — подала голос Паркман.
— Мы работаем над этим. Готовим коридор, — ответил незнакомый кадр.
— Но пока не наработали, — пояснил его слова Александр Валенрьевич.
— Когда наработаете, — Лера успокоилась, стала почти ледяной и очень серьезной и внимательной, словно начала операцию.
— В процессе, — уклонился незнакомец.
— Нам что делать? — снова задала вопрос Паркман.
— Работайте дальше. Как работали. Пока же все тихо, — в рекомендации была то ли беспечность, то ли безысходность.
— Мы закончили, — напомнила Валерия.
— С землетрясением — да, — кивнул головой, очевидно, начальник Валерича. — Но работа будет.
Тихий смешок Максима показался ему самому неуместным, но понятным всем. А еще все мужчины понимали то,что пока не понимала начисто Лера: тишины осталось всего ничего. Поэтому, когда Паркман по окончании разговора развернулась и вышла в коридор, Влерич приказал Максу:
— Из вида ее не выпускай! Даже ночью от койки не отходи, чтобы покурить! — Александр про них все знал, но сейчас это было безразлично, и ему, и Максу.
Левашов никуда и не отходил. Первые автоматные очереди слушали вместе. Хотел обнять женщину, но та высвободилась. Пошла вперед. Макс за ней. По стрельбе понимал, что оборона рушится, нападающие все ближе. И их в больнице никто спасать не будет. Продолжали работать. Даже молиться не успевали. Даже бояться.
В приемном пахло кровью, страхом, смертью. Ходили шустро, но только ходили. Бегать запретил, чтобы дополнительную панику не создавать. Следил за Лерой, потому что важнее никого не было. Ждал. Дождался.
Чужие голоса. Чужая речь. Крики. А потом камуфляж, автоматы, вонь пороха, вонь потных солдатских тел. И дуло, что вжалось в грудь. Понимал отдельные слова. Смысла — не понимал.
Надо бы сказать,что было страшно. Но на войне всегда страшно. К этому привыкаешь. Главное было, чтобы не начали палить. Куча людей вокруг. У Лерки белое лицо и глаза не зеленые, а черные.
— Все хорошо, — говорил тихо, чтобы не сорвать чеку и не устроить пальбу, Все хорошо.
Руки держал поднятыми и разведенными, будто обнять хотел весь мир. И этого бородатого, который тыкал болезненно в него дулом.
— Лера, нужен переводчик, — тихо,почти шепотом, боясь, что она не услышит.
— У мальчика-переводчика не только лицо, но и глаза белые. Заикается но переводит. Плохо переводит. Забывает язык. и все же становится понятно: ранен командир, надо спасать.
Рта не успел открыть, как услышал голос Паркман:
— Алишер, операционную разворачивай!
Рану осматривал под дулом автомата в лопатку. Лерке подойти не дал, ее бы и не пустили, а она громкая и настойчивая. В операционную собирал мужиков: Ильназа, Алишера. Последний совсем растерялся. Озирался. Хотя и шел. Мылся. Руки тряслись. Макс ждал, когда сломается. Лера тоже этого ждала, потому что все видела через обзорное стекло комнаты рядом с оперблоком, куда их всех, на ком была медодежда, согнали.