В общем, слабоумие и отвага. Таким везет, наверное. Все не только встало, но обалдевший парнишка даже не заорал. А потом рука заработала. Пальцы начали сгибаться. Аня не дала дураку малолетнему раскрутить кисть так, чтобы снова вылетело. Увязала, зафиксировала. А Лера повторяла, указывая на парня, которому полегчало на глазах:
— Я врач!
Ей, кажется, поверили. Выпустили из смотровой, довели под прицелом до помывочной. Запустили в операционную. Вдвоем и помирать не так страшно, если честно. К тому же никто не помер.
Даже Анька не померла, хотя это было уже про другое. Про то, что на линии соприкосновения все меняется очень быстро. Особенно если включаются большие игроки. Три дня по больнице ходили между людьми с оружием. А на четвертый те спешно рванули вон из стационара и из города. Сгрузили своего прооперированного на носилки и потащили.
Лера пыталась объяснить, что нельзя. Нетранспортабелен человек. Левашов удержал. Не их дело. А дальше приключилась ерунда. Уже почти ушли вояки.Уже вроде ждали своих, хотя кто те свои будут и не знали. Но вдруг ворвался один из бродивших по коридорам все эти дни и зачем-то схватил Алишера. А идиот Мирабов схватил Аньку. Он же знать не знал, как без той что-то делать. А может, просто от растерянности. Солдат, видимо, подумал, что Это Аня держит бугая-доктора. И пальнул. Прострелил девчонке легкое.
Снова операционная. Снова — лишь бы все, кто в ней оказался, выбрались живыми.
— Я не сосудистый хирург, — материлась Паркман, — не торакальный хирург. Пусть встает и сама себя чинит!
— Я ей передам, как очухается,- пообещал Левашов. — Все мы тут сейчас и торакальные, и сосудистые, и нейро. Терпи, Лерк, это война.
— Как ты жил столько лет.. в этом, — покачала головой.
— Привыкаешь, — у него спокойный голос, самый спокойный и самый успокаивающий, и даже не страшно, что самый любимый.
Если бы не Макс, Аньку бы не вытащили. Да и Леру бы не вытащил никто. А так получилось даже обыденно: открыли, вошли, поправили, закрыли. Помолились, чтобы все зажило на Анютке, как на той собаке.
Вышли из операционной и поздоровались с Александром Валерьевичем и его сопровождающим. Уже другим. Специально обученные быть незаметными люди исчезали вовремя для себя и появились вовремя. Специалисты высокого класса.
— Коридор есть, — обрадовал Александр.
— Я не могу ехать. Анька только после операции. Рисковать не буду, — отказалась Паркман.
— Я останусь, — попробовал не дать ей застрять Максим.
— Я,- не знала почему, но хотела быть с Аней, может, из-за чувства вины: не сдалась бы Эмину, не приняла Алишера, не случилось бы того, что случилось.
— Оставайся, — не стал спорить Валерич. — Мы официально зашли.
Перевод означал — Россия ведет боевые действия по запросу правительства дружественной страны. Как скажется на обычных людях это решение, еще не понимали. Как на них конкретно — тем более.
Последняя ночь перед отъездом Максима домой была тихой, как плывущая за окном маленькой комнаты отдыха с узкой кроватью для дежурных врачей луна. Закрылись от всех, остались вдвоем. Ловить тишину. Тихие руки, гладящие ее нагую спину в темноте.
— Мы с тобой победители, да?- шептал ей на ухо. — Мы же лучше всех. Ты точно лучше всех.
— Левк, не давай никому из них дома засиживаться, — нашла пальцами его лицо и медленно водила по контурам. — Звони, как ты умеешь, и вытягивай домкратом. Два дня - не больше!
— Ты мною командуешь, потому что я не позволил тебе быть сверху, — смеется, целуя через распущенные волосы.
— Потому что я не смогу тобой командовать еще минимум две недели, — по прикосновениям находит его губы своими, чтобы раствориться полностью в близости.
— Сможешь, я тебя знаю, — перекатывается на спину, не прекращая ласк и не разжимая объятий.