— Слушай, а если Анька ударными темпами оклемается, — не договаривает, занявшись поцелуями лица и сдвигаясь к шее.
— Разрешаю тебе по приезде чмокнуть в щечку Ильназа, — и довольно вздыхает, когда теплые, влажные губы замирают на впадинке под горлом. — Но только в щечку. И только один раз.
— Фи, — прикусывает мышцу на груди, — так не интересно!
— Безобразница! — легонько, но звонко шлепает по голой ягодице. — Это что ты там придумываешь?! Не интересно ей, ишь ты!
— А можно с Данькой целоваться? Он, поди, выздоровел от своего кишечного гриппа, паразит! — язык замирает на соске, нравится чувствовать плоскую кнопку под ним, поддевать ее и вздрагивать от второго звонкого шлепка по попе.
Почему-то удар отдается туда, где уже начинает собираться кровь и жар желания.
— Даже не вздумай! — пересаживает поудобнее, чтобы раскрытое влажное лоно касалось уже возбуждающегося члена. — И я передумал, с Ильназом тоже нельзя. Нечего мне ребенка портить!
— Тиран!- переключается на второй сосок, чувствуя, как плоть под ней становится все горячее и крепче, покачивает бедра, скользя вверх и вниз. — Хочешь испортиться в отрыве от коллектива?
— Вот именно! Уникально! — соглашается Максим и гладит, гладит ее спину, бока, руки.
Едва успевает сообразить, как ее чуть приподнимают и насаживают на напряженный ствол, остается только выдох, зубы сами собой сжимаются вокруг вершины возбужденного мужского соска. Слушает ответный выдох, короткий и резкий, а потом новый шлепок по ягодице:
— Давай! — Макс управляет скоростью ее движения, а она глубиной его погружения. — Моя хорошая!
Последнее слово Левашов мягко, низко выстанывает с длинными гласными и шипящими, ускоряя ритм. Наполняет, сохраняет себя в ней до возвращения домой. Свое спокойствие, надежность. Тишину, которая есть только рядом с Максимом. Дважды оставлял ее в ночи, проверял состояние Ани. Каждый раз, возвращаясь обнимал и шептал, не дожидаясь вопросов:
— Все хорошо! Спи!
Нет, никогда бы не выстояла без него. Ни в войне, ни в том мире, в который приехала. Она покидала белый город, ставший черным. Видела войну, которая убила живое, сделав мертвым. И так странно, так дико было смотреть на обыденность, в которую возвратилась. Где-то был израненный, разбитый чужой дом, а тут — все, как прежде. Те же улицы, те же голоса, те же гудки машин. Люди пьют кофе и болтают о пустяках. Мир ломается, меняется, границы закрываются, а город живет обычной жизнью. Наверное, так и накрывает, как накрыло ее. Медленно и последовательно убивало. До полной потери всех чувств.
Вроде, все нормально, стабильно, несмотря на закрывающиеся перспективы тут и там, на все санкции, в которые страна влетела, ввязавшись в чужую войну (как и бывает у нас), но жизнь могла и должна была идти как шла, просто потому что с наезженных рельсов сразу не соскочишь. И она работала. Делала должное. Заставляла собраться всех. Внушала, что все нормально, как раньше. А сама слушала мир и не слышала, он звучал все глуше вокруг, терялся во внутренней пустоте. Совсем потерялся, когда пришел официальный отказ в продлении визы Яшке. Это была не Лерина война, так почему же платила она? Почему труды и заслуги Паркман не имели границ, были для всех своими, а саму Паркман ограничивали и закрывали? Вот чего не понимала.
— Максим, сделай что-нибудь! Я не слышу,- закончилась последняя операция, а растерянная женщина, которая вроде все контролировала всего пятнадцать двадцать минут назад, стояла и рассеянно озиралась по сторонам, даже не сняв операционного халата. — Я не слышу!
— Кого? — встал напротив, заглянул в глаза.
— Себя. Сделай что-нибудь, — искала хоть какую-то опору.
— Поехали, — помог избавиться от рабочей одежды, взял за руку выше кисти и потянул за собой.
Увел из больницы, потом увез из города, помог выбраться из машины в тихом дачном поселке. На дворе было начало весны. Вокруг дома сугробы, на первый взгляд казалось, что тут никого не было с осени. Но он вел. Она следовала. Даже не удивилась, что в нежилом доме на участке тщательно расчищен снег. И что дом теплый — тоже. Ничему не удивлялась, потому что ничего не слышала и почти ничего не ощущала.
Максим прибавил отопление, вернулся назад, посмотрел на стоящую все так же в пальто и обуви женщину и спокойно сказал: