Если бы речь шла не о пустом дачном поселке, а о многоквартирном доме, соседи вызвали бы полицию, решив, что кого-то убивают. Валерия извивалась, выла, надевалвсь на трахающее ее орудие и одновременно жалась к пальцам, терзающим клитор.
На миг Макс весь замер и спросил:
— Ты себя слышишь?
— Да! — как никогда звучно и полно, дальше были только звезды, а потом ясность до прозрачности.
После разглядывала укусы на обнимающей руке и не знала, что сказать, поэтому спросила:
— У вас кто-то живет на даче? Тепло и чисто.
— Таня приедет в выходные. С понедельника готовлю, — она все замечала, даже то, что он как всегда хороший муж и семьянин.
Ромка говорит - справишься. Что, вообще, Роман Николаевич может в этом понимать? Она уже не справилась. И не справлялась. Дальше — тем более. И дело не в сексе. Кто еще может вернуть ей слух и чувства?
Глава 30
— Ну, помоги же! — не знал, кого просит, но просил так уже не раз.
Иногда, если совсем прижало, начинаешь верить в бога, черта, будду, аллаха, даже во влияние далеких планет на судьбы мира. Три дня, пока ходил между злыми и нервными мужиками со смертью в руках, не переставал просить всех подряд. За себя, за каждого, кто оставался в больнице. за Леру. Там стало ясно окончательно, что пора прояснять все в своем мире. Ну, не будет больше Левашов ничей, только Леркин.
Когда вернулся домой, первым делом пошел к Ксюше. Рассказал все честно. Почти честно. Искренне хотел Ксению успокоить, не быть хоть в этом свиньей. Вышло, что был и в этом. Женщина объяснила, почем он тот, кто есть. Потому что нельзя поговорить и закончить любовь. Любовь, не имеющая ответа, становится вечной болью. Его боль Ксюши почему-то задевала мало. Просто считал себя виноватым. Ну, мало ли кто в чем виноват? Христа тоже кто-то распял. Так бывает. Поболит и перестанет.
Все время, что ждал Леру, жил в каком-то детском счастье свободы. Ему казалось, что даже утреннее солнце в городе восходит для него. И сам город улыбается. Предлагает кофе со скидкой и мороженки две по цене одной. Покупал. Потому что жизнь была в покупке мороженого. И в ожидании любимой,а главное единственной женщины.
Как только вернется, был готов открываться и объясняться. А она вернулась и захлопнулась, потерялась. Ужасное чувство, когда человек ходит рядом, и не с тобой, и не твой. А ведь твой. Ты-то точно его. Рядом был Роман, но тот или не замечал потерянности Валерии, или перед всеми делал вид, что ничего не случилось и не случается.
Выдохнул, когда попросила о помощи. Помогал, как душа велела. Мог и ошибиться, но почему-то был уверен, если согласится принять его близость, его поддержку, больше не потеряется. Укусы на руке прятал под повязкой, но не жалел о них, лучше боевых ран. Видел, что очнулась. Стала пусть не совсем собой, а все же живой.
Валерия же, выйдя от анабиоза, будто упростилась в общении с ним. Даже не так. Что-то поменялось в ее словах, в ее движениях, в том, как совершенно безумно хотелось за ней ухаживать, чудить, как в ответ она столь же бездумно и по-хозяйски распоряжалась им на людях маленькими собственническими движеними: беря за руку, убирая с одежды соринки, как смотрела, насмешливо и будто на свое, законное.
Он и был законным. Сознавал себя принадлежащим только одной женщине. Впервые за многие годы физически не мог и не хотел делить душу между несколькими хозяйками. Все мысли, чувства, отношения подчинились тому, что перерабатывалась в душе и голове любимого человека. Теперь она могла открыто спросить:
— Макс, у нас завтра будет пара часов? После работы.
Странно, конечно, с кем другим даже оскорбился бы, а у Леры звучало мило. Немного удивлялся, что она так безразлична стала к тому, что Роман узнает, будто больше не имело значения. Но думал не сильно, его звали, давали себя любить, радовали собой. Как ни странно,а Ромка в упор не замечал их близости. Ну и слава богу! Прошлого не было. Будущего не было. Весь жил в настоящем. День ото дня, день ко дню. Не задумывался ни о чем.
Сильно задумался после совершенно внезапного признания. Эмин заманил их в Азербайджан на переговоры с солидными людьми. Поехали уже в отпуск Валерии, отрывая от поездки к ребенку. Благо ее пока впускали в США. Авторитет увенчанного лаврами профессионала имел свою силу.
Май в Баку был прян и цветущ. Среди буйного цветения, жары, южной звездной ночи, в которой даже простыни раздражают, мешая воздуху хоть сколько-то обдувать тело, он любовался едва видимыми контурами нагой женщины. И нечеловечески радовался, что Ромка сбежал в отпуск раньше всех. Укатил с детьми на теплые моря, в Штаты его никогда не брали, а теперь и не пускали. И знать не знал, что тут без него какую-то политику расширения проводят всерьез. Никто ему говорить не собирался, похоже.