Теперь уже не сомневалась, что Максим неприлично ржот, но ради приличия делает это в себя, то есть внутри себя. Внешне смотрел все таким же добрым и понимающим взглядом на мать-идиотку.
— Мы обсудим этот вопрос и свяжемся с вами, — сглотнула невероятное изумление Паркман. — Прямо сейчас и пойдем обсуждать!
Посмотрела на довольную левашовскую физиономию, кивнула головой, отзывая в сторону.
— Что ЭТО?! — зашипела на Макса.
— Не поверишь, но дарительница запонок за конские деньги, — не скрывая изумления таким же шепотом ответил Максим.
Это для Валерии сюрпризом не было, а вот поведение Левашова удивило.
— Я просто хотел тебе объяснить, что великий дар не от великой любви ко мне, а от великой любви к несчастной Микаэле с ее оттопыренными ушами. У мамки денег вагон, а мозгов с гулькин нос. Вот и окучивает нас.
— Не нас, — поправила достаточно жестко, — не нас, Макс, тебя.
— Ну, думаю, тебе бы она тоже что-нибудь подарила, если бы ты подвернулась ей под руку со своими рекомендациями, — пожал плечами, не соглашаясь Максим.
— Вряд ли. Я не того пола, чтобы ей закрутить роман с с пластическим хирургом дочки,— Валерия была женщиной, женские мысли неплохо читала, тетка свою Мику пристраивала с перспективой пристроить половой орган, читалось, как в раскрытой книге.
— Да ну тебя!— рассердился Максим. — И вообще, надоело. Поехал я отдыхать.
Они иногда глупо и больно ссорились. Сейчас, сидя в машине Ромки, глядя на удивительно спокойное лицо Максима напротив, понимала, что ссорились зря. А бутылка вина и прогулка в шубе на голое тело до номера Левашова в тот вечер имела смысл. У них было на одну ночь больше счастья и меньше одиночества. Разве плохо? Ну, и шуба не зря прокатилась в Сочи, что тоже о приятном.
Глава 38
Ну вот, все и получилось. Стащил очки, которые теперь необходимо было носить во время вождения, хотя и для других случаев уже можно, потер глаза руками и, узко открыв дверь, чтобы не ударить ее о машину Романа, с трудом выбрался на свободу.
В салоне зажатого им автомобиля шла перепалка и отчасти даже потасовка. Женщина вырывала руку, которую Жданов держал, как клещами. Тяжело стукнул в дверь с водительской стороны и проорал:
— Ромк, я тебе вырву, к чертям, эту руку по плечо, засуну в задницу и пришью, десятью швами, а потом скажу, что рудимент, если ты ее не отпустишь!
Вряд ли это помогло, скорее Роман переключил внимание и ослабил хватку, чего Лере хватило, чтобы выдернуть кисть, открыть дверь со своей стороны и на удивление легко для взрослой женщины с собакой под мышкой и в туфлях на каблуке выскочить из салона.
— Левашов, какого черта ты устроил?! — видимо, для того и догонял, чтобы получить выволочку.
Внезапно улыбнулся и ни с того, ни с сего проговорил:
— У меня новость, — пожал плечами, — все сказать не успевал. Я с женой развожусь Вот.
Стянул с пальца кольцо и положил на капот темного внедорожника.
— О господи! — Парман невольно прижала ладонь к сердцу.
Ромку, выбравшегося со своего места и стоящего рядом с Левашовым, никто в расчет, кажется, и не брал. Что-то вроде фонарного столба: стоит и не отсвечивает.
Лера прямо всегда говорила, что ничего не ждет от Макса, ни о чем не просит, а Тане, которая едва пережила Ксюшу и, дай ей бог здоровья, приняла назад Левку, вообще, памятник поставить, а не бить еще раз по тому же месту.
****
— Даже не придумывай! — день в Реабилитации выдался каким-то мутно-тяжелым.
Приходила санэпид комиссия. Без всякого предупреждения. Ничего толком не нашли, но заколебали всех. Да еще привезли капризного восстанавливающегося, который отказывался по примеру библейского героя встать и идти, хотя по всем срокам и обследованиям был обязан это делать. Паркман моталась с комиссией. Макс увещевал новоприбывшего. В общем, заколебались оба. Вечером в комнате Левашова пытались как-то собрать день. Максим тяжело вертел головой, склоняя ее к груди, пытался расслабить напряженную от нервяка шею и спину.