— Нет уж, извини! — Ауримас упрямо тряхнул головой; уж он-то понимал, почему она избегает упоминаний о Розмари, но на сей раз, сударыня… — Ты мне ответишь на вопрос. И немедленно. Ведь если бы я знал, как это трудно…
— Жить у Вимбутасов? Видеть Марго? Профессора и его будущего зятя Мике?
— Сама знаешь кого.
— А! Посмотри лучше, что за дерево…
Но он не желал смотреть на дерево. Не ответила, думал он, она опять ничего не ответила. Так было и тогда, когда прямо с вокзала он позвонил ей домой (уже под утро, хотя Мета говорила, что только собирается лечь: у Грикштаса незадолго до того побывала «скорая») и, превозмогая гудение в голове, которое так и не прошло после оглушительного взрыва, не отдавая себе отчета в том, что говорит, спросил, не знакома ли она случаем с неким Жебрисом. Жебрисом? Совершенно верно, сударыня, с архитектором Повиласом Жебрисом, из-за которого, поговаривают, вы схлестнулись с некой… гм… потрепанной особой Розмари… Это было убийственно глупо — требовать объяснения у женщины, которую он на самом-то деле мало знал, ведь то, что было до войны, в детстве, не имеет ничего общего с нынешним, и все это следовало бы давно забыть, — следовало бы, если бы…
— Нет! Нет! Нет! — он поднял с земли ледышку и метнул ее в другое дерево; сосулька рассыпалась голубыми брызгами; Мета повела плечами.
— Что — нет? — спросила она, склонив голову набок. — Что тебе не нравится, Ауримас?
— Все! Все!
— Да почему же?
— Тут все не так.
— И я?
— Ты? — он остановился. — Ты?
— Я, Ауримас, в шутку…
— А я, Мета, всерьез. Ты… — он взглянул на нее и быстро отвернулся. — Ты Грикштене… Редакторская жена…
— И все?
— Нет, — покачал он головой. — Это сейчас… а раньше…
— А раньше? — она тоже встала. — Говори, говори, не бойся. Хотя однажды ты уже, по-моему…
— Скажи ты первая.
— Но — что?
— Ничего ты, Мета, не понимаешь… Ничегошеньки.
Они все еще брели по парку. Под ногами скрипел рыхлый, нападавший за ночь снег; даже камни, дорожки под ним казались меньше и как будто мягче. Большие черные деревья, увязая в белом пуху, с тоской взирали на россыпь крыш у подножия горы; там был город. И он утопал в жидкой, зыблющейся поверх запорошенной белым пухом земли прозрачной дымке, зарывался в нее, точно в белокурые волосы Ийи, — отчего-то вспомнилась вдруг она. Неожиданно, против моей воли, она всплыла перед моим мысленным взором: светлая, улыбающаяся и необычайно застенчивая — вся из моих помыслов, моя белокурая Ийя, встреченная сто лет назад, а то и еще раньше, на военных путях-дорогах, растворившаяся в тумане былого, растаявшая, как снежинка на ладони, — но от нее досталась мне Мета, точно такая же хрупкая и гибкая, и она идет со мной рядом, легкая, как мотылек, идет и играет глазами — плывет, не касаясь ногами земли; Мета?
Он пригляделся к ней более пристально — уже без прежней досады. Зачем это раздражение? Ведь все, что произошло после того вечера в редакции (когда Мета попросила его зайти к редактору Грикштасу), начало меняться, как по мановению волшебной палочки в сказке; но сказки в наше время, прошу прощения… Что же тебя так бесит? Получил тогда работу и гонорар. (Слышишь, Мике, гонорар!) Тебе предложили жилье. И ведь не зря, не за красивые глаза, платят по паре сотенных в месяц… Во всем этом, столь разительном, повороте судьбы можно было усмотреть «перст божий» — жаловаться как будто не было оснований… Право, не было! Ведь самое главное — что Мета… вот и опять… что Мета Вайсвидайте…
Вайсвидайте? Мета Вайсвидайте — он скептически улыбнулся; где ты живешь, уж не на Марсе ли? Забыл прощание — в Каунасе, когда началась война, когда тебя попросили разыскать Даубараса, а этот Даубарас потом…
«Ох ты, Даубарас! Это всеми позабытое прошлое, Аурис, и если ты хоть сколько-нибудь из-за того…»
А Жебрис? Восставший из мертвых Жебрис? Что ж, мальчик… Что общего было между ними — между Метой и Жебрисом, и каким образом чертова Розмари…
«Тебе везет, человече… Раз уж привалило счастье, не теряйся — хватай его и держи… Такой красавицы, как Мета, во всем Каунасе… А может, и нигде на свете…»
«А Ийя?..» — но не спросил. Такой красавицы… такой красавицы…
Он резко повернулся к ней; их взгляды встретились.
— Ты уж не сердись, пожалуйста, — проговорила она негромко. — Я не думала, что тебе это будет так неприятно…
Ауримас только отмахнулся: не понимает. А может, посмеивается — в глубине души, не подавая вида. Послушай, Мета… ведь это притворство, Мета, — бегство от тебя и от всех; какой в нем смысл? Куда мне бежать, если даже во сне… Если с самого того вечера в редакции — а может, и того раньше — перед глазами постоянно маячит голубая лента в белокурых волосах — мелькает, развевается, шевелится как живая, маня к себе, и, хотя по сей день они ни разу как следует не поговорили, эта живая, как ее глаза, полная искушения голубая лента в ее волосах…