— Она уже сказала свое слово.
— То, что было, — только прелюдия. А сама симфония… аллегро и модерато, уважаемый… вся та музыка…
— Сыграем ее, товарищ доцент, полностью!
— А ноты? Где они, уважаемый?
— Напишем!
— Вы-то?
— Напишем.
Марго, как я заметил, улыбнулась и ободряюще подмигнула мне; на лице ее снова появилось выражение отзывчивого внимания, хотя в разговор она не вступала, а лишь слушала; может, ей нравилось, что я так свободно разговариваю с доцентом, который, надо полагать, немало крови попортил студентам; я делал вид, что это не стоит мне никакого труда. И верно! Для нее Шапкус и доцент, и как будто друг дома, а что касается меня… Ни сват ни брат — преподавать он мне не будет, и вижу я его, может, в первый и последний раз.
Мне показалось, что Шапкус молчит очень уж долго.
— Да, — наконец проговорил он и снова потер ладонью свой плоский лоб. — Бессмыслица. Тотальная зверская злоба, дорогой товарищ Даубарас…
«Это он — Даубарасу!.. — дошло до меня. — Все еще Даубарасу, будто меня здесь и нет. И почему они все, чтоб им лопнуть, разговаривают только с Даубарасом?»
— Как это понять?
— Вот как: начало всегда предельно наивно… — он окинул меня высокомерным взглядом, словно удивляясь, что я все еще здесь. — Начало — это не конец, дорогие мои. И даже не середина.
— Очень уж туманно сказано.
— Все, о чем вы рассуждаете, покамест находится на эмбриональной стадии развития… когда нет не только петушка с золотым гребешком, но даже и цыпленка… а вы… а они… они говорят так, будто тысячелетиями только и делают, что властвуют над галактиками… да что там тысячелетия — вечность…
— Вечность или нет, а все же… И зачем пускаться в сравнения? Не властвовали — значит, придет такая пора, когда… невзирая ни на что…
— Будете властвовать? О! Бог в помочь! — Шапкус опять заулыбался — кому-то прямо перед собой, этим бесконечным галактикам. — Властвуйте, маэстро, — и землей, и галактиками. Только, сделайте милость, — без нас. Да, да, нас — увольте!
— Боитесь? — спросил я.
— Что вы! Стройте, возводите свой мир, господа, да будьте любезны — оставьте мне мой мир, в котором властвовать буду я один. Орудуйте в своих галактиках на здоровье, только, умоляю вас, не троньте моей звезды! Ибо она — моя, это непреложно! Моя и только моя. Я, господа, поэт, и без своей звезды… — он грустно развел руками. — А главное, уважаемые господа: намереваясь сравнять небо с землей, прежде всего наведите порядок в себе самих. Завоюйте какое-то моральное право на власть, на господство. И поймите меня правильно: можно выиграть все и в то же время остаться нищим. Можно иметь и танки, и самолеты, и автоматы. И не какие-нибудь бумажные, как болтали до войны, а самые настоящие, добротной стали, которые отменно попадают в цель. Можно владеть обширными землями и при случае прихватить еще. Настроить казарм, лагерей, аэродромов, мастерских. Что за государство без всего этого? В конце концов, тюрьмы и то нужны: для убийц и воров. Но человека, настоящего человека, нельзя сотворить вовек. Нельзя! За всю историю человечества вам не создать его. Никогда, уважаемые господа. Человека не создать и не создать искусства: подлинного, невымышленного, не замешенного на политике… Ибо если можно научить человека стрелять или махать молотом, то возвысить индивида до его звезды… до высот истинного интеллекта… что вы, господа! Ведь для этого не нужна грубая сила колосса или напористость дешевого оратора… — он воинственно глянул на меня (вспомнил-таки!) и высоко задрал подбородок. — Для этого, господа, нужна в высшей степени сильная внутренняя потребность в культуре… многовековые исторические традиции, от которых, само собой разумеется, и должен начаться сегодняшний день нации… Таким образом, чтобы создать социальную общность людей, которая зиждется не на вульгарных утробных маршах, а на подлинно духовном интеллекте, следует располагать помимо всего и…
Ого! Он разошелся как полагается, до испарины на лбу, говорит с воодушевлением, точно с кафедры, — широко размахивая сухими, пожелтевшими руками, соединяя их на впалом животе, прикрытом черным пиджаком английской шерсти: и спор он ведет уже не с Даубарасом — я это вижу; и конечно же не с Вимбутасом или беднягой Мике; он читает лекцию мне, рабфаковцу Глуоснису, и ни в чем не повинной Марго, которая и без того, надо полагать, немало их наслушалась — ишь как озорно строит она кому-то глазки; но кому? И пусть строит, только пусть остается здесь, около меня, не хочу оставаться в одиночестве — по крайней мере, пока Шапкус не кончит; ага, выдохся, платочком отирает пот со лба; настал мой черед.