Все это пронеслось сегодня утром, как ускоренный немой фильм, где люди мечутся, разевают рты, нелепо размахивают руками; одна лишь мать в этом фильме все проделывала не спеша, точно в жизни; мама; бабушки там как будто вовсе и не было; не участвуя в фильме, она стояла в комнате, перед Ауримасом, и ждала, что он скажет; но что он мог ей сказать? Фильм старый, пленка рвется, кадры наползают один на другой, сбиваются в кучу, путаются, и трудно проследить путь к нынешнему дню; а сказать что-то надо.
— Одна приходила? — спросил он, чтобы нарушить затянувшееся неприятное молчание; странно, что он снова спросил о Сонате.
— Девушка-то? Нет, не одна: с дородным таким господином… шляпа что горшок…
— Лейшис?
— Называл и фамилию, да я…
— Это, бабушка, Лейшис. Валерий Лейшис. Он один в такой шляпе. Сонатин папаша. Чего им надо?
— Вроде бы ничего, — бабушка задорно глянула на Ауримаса. — На смотрины приходили. Тебя спрашивали.
— Испугались небось?
— Что ты… Чего им бояться?
— Мало ли чего… — Ауримас обвел взглядом комнату. — Чего угодно…
— Ну, детка… болтаешь ты не дело… будто они из господ!..
— Из господ или из мужиков, а лучше бы… к нам в «именье»…
— И поглядели… что такого… не мы одни так… — она поднесла ладонь к глазам. — Целыми днями маюсь одна, света божьего не вижу, а ты…
— Прости, бабуня, я не хотел…
— Хотел не хотел, а…
— Что она сказала? — Ауримас поспешил заговорить о другом; хорош, нечего сказать — бабку до слез… — Жаловалась?
— Зачем ей жаловаться… — бабушка опустила руку. — Дайте, говорит, матушка… я…
— Да ну!
— Эка невидаль — картошку чистить помогла.
— Картошку? Соната?
— А то нет! Небось не безрукая!.. Захотела оладий — пусть чистит. Поплескала пальчиками в тазу и… Пусть уважит свекровь… ведь муженька заполучит не какого-нибудь — писателя!..
— Не надо, бабуня… Ну и как, понравились?..
— Мои оладьи да чтобы не нравились! Сколько было масла, все до капельки…
— Я не про оладьи, а про папашу… Как тебе Лейшис?
— Лейшис? А при чем тут он? Я тебе про барышню, про Сонату.