— Вы? — Соната сверкнула зелеными огоньками глаз. — Кто это — вы?
— Мы с товарищем директором, Соната. С твоей мамой. А ждали тебя и Ауримаса, и, надо признаться, ждали довольно долго, — он выразительно посмотрел на бутылку и бокалы.
— Я уже побранила их.
— Не за то, мамочка.
— А за что же?.. За то, что вы среди ночи… вдвоем…
— За то, что мы пришли не в гостиницу… А ведь в гостинице тоже можно в одной постели… при желании, мамочка… если…
— Соната! Я тебя не узнаю!
— И я тебя тоже, мамочка.
— Какой кошмар, Соната!
— И я так думаю…
Стало тихо, так тихо, что можно было расслышать дыхание обеих: глубокое, сдерживаемое — у Лейшене, и быстрое, прерывистое — у Сонаты; она и тут спешила — высказать матери все, что думает о ней и о Даубарасе, немедленно, пока он, этот Даубарас, здесь; такое у меня создалось впечатление. И Даубарас молча смотрел на Сонату несколько удивленными карими глазами, а во взгляде этом не было ни малейшего осуждения, скорее, там было просто любопытство; это мне не понравилось. Первой заговорила Лейшене.
— Это тебе так просто не сойдет, доченька, — она произнесла это негромко, слегка опечаленно. — Придется тебе извиниться. Перед всеми нами.
— Прошу прощения, — Соната жеманно присела в реверансе перед Даубарасом.
— Ну, я-то… — развел тот руками.
— И уйти, — Лейшене топнула ногой.
Голос ее, право же, не сулил ничего доброго, как и дрожащие, сцепленные на груди пальцы; я шагнул назад.
— Подожди, — Соната дернула меня за рукав. — Один ты никуда… если так, то вместе…
— Вместе? — Лейшене вытаращила глаза.
— Если так, мамочка… — отвечала Соната. — Но только скажи мне, куда же я в таком случае должна…
— Туда, откуда пришла. Где была до полуночи…
— Там уже закрыто, мамочка, — Соната вздохнула и быстрым взглядом окинула стол. Потом усмехнулась, запрокинула голову и возвела очи к потолку; она хихикала, словно ее щекотали; мне сделалось не по себе от этого смеха.
— Что ж, Ауримас, — повернулась она ко мне, — повезло нам с тобой… Кутить так кутить… и мы не лыком шиты… — она кивнула в ту сторону, где красовались на столе изящные бокалы прозрачного зеленоватого стекла.
— Ты так считаешь? — я подался вперед.
— Сегодня — да! В честь такого выдающегося случая.
Она подошла к столу, взяла бутылку и наполнила два бокала; один придвинула мне, другой взяла сама; можно было подумать, что она умышленно делает все не так, как всегда, что старается досадить матери или просто показать, что она взрослая, самостоятельная и ей нет дела до того, кто да как к ней относится; это отчасти смахивало на представление на тему «отцы и дети»; я же, увы, был в нем всего-навсего статистом; глаза Сонаты горели все тем же блеском, который я заметил в коридоре, едва лишь зажегся свет; да, это была совершенно новая Соната, и она, пожалуй, нравилась мне еще больше, чем та, прежняя; будь здоров, Ауримас!
— Ваше здоровье!
Это был голос Даубараса; он тоже держал бокал с вином (и когда только успел налить?), а обращался он к Лейшене, которая стояла поодаль, смущенная и багровая, и сердито кусала губы; хозяйка резко тряхнула головой.
— Нет так нет, — примирительно отвечал Даубарас, протянул руку и чокнулся с Сонатой. — Глоток доброго вермута никогда и никому не повредит. Это не водка и тем более не спирт, — покачал он головой. — От спирта человек иной раз такого накуролесит, что только держись, ну, а от винца… Итак, друзья мои, пока вы там отплясывали свои фоксы, мы с товарищем директором обсудили уйму важных дел. Намечается в городе Каунасе большая конференция, а разместить делегатов… триста коек, триста подушек… одеял, полотенец… простынь и прочего…
Он был в превосходном расположении духа — этот человек в рубашке с расстегнутым воротом, с широкими гусарскими плечами (эти плечи всегда нравились мне; помнится, иногда, стоя перед зеркалом, я сравнивал их со своими, и, увы, это было, как правило, не в мою пользу, такие плечи были моей затаенной мечтой), — или делал вид, что настроение у него хоть куда, — товарищ из центра с могучей грудной клеткой; он наполняет бокалы и не спешит надевать пиджак, а ведь в комнате вовсе не так жарко; и пиджака этого почему-то вовсе не видать; в коридоре? Зато здесь же, накрывая чуть ли не половину дивана, распласталась во весь разворот газета, рядом валяется книга; читал? Оба читали? Впотьмах? Сомнительная читальня, подумалось мне, и тут же я злорадно, сам не знаю почему, вообразил их перед собой рядом, обоих — Лейшиса и Даубараса; выходит, мне не все равно; и почему он так нагло разглядывает Сонату, точно товар, собственность; и вообще, зачем он сюда приперся? Я подступил ближе к столу и потянулся за бутылкой, которую Даубарас только что поставил на место; Соната схватила меня за руку.