— Ведьма! — Белый решительно шагнул вперед и вдруг опешил: остановившийся взгляд Уиноны был устремлен на него, и он медленно отступил. — У нее действительно недобрый взгляд, — пробормотал он, и впервые голос его прозвучал тихо: ведь хотя он и не признавал никаких духов и колдунов, в глубине его сознания тоже жило суеверие.
Он глянул на Монгшоншу. Когда Уинона села, села и та. Она снова поглаживала наполненную черными перьями люльку.
Белый постучал пальцем по лбу.
— Обе спятили! Пошли! А ты, — повернулся он, выходя из палатки, к Хапеде, — ты будешь повешен, если попытаешься что-нибудь сунуть отцу! Мы вернемся! Оставьте напрасные надежды! Ваш вождь Крези Хорс, или, как вы его зовете, Тачунка, сдался со своими воинами. Генерал Майлс преподал ему хороший урок. Крези Хорс с двумя тысячами людей, полу замерзшими, полуголодными, на пути в агентуру. Это для вашего сведения. Так что имейте в виду!
Шонка со злорадством перевел эти слова.
Пятеро индейцев и белый покинули палатку.
Часке, Грозовая Тучка и Ящерка еще стояли неподалеку.
— Проваливайте прочь, поросята! — И Шонка дал Часке пинка, как бы показывая, чему он успел научиться у белых.
Дети отошли в сторонку и долго еще смотрели вслед ненавистным предателям и белому человеку. Всадники уже исчезли из поля зрения, а они все не двигались. Перед ними лежала бесплодная земля, над ними простиралось зимнее звездное небо.
В палатках никто не собирался ложиться, пока лагерная полиция не покинула стойбище. Из типи Четанзапы выскользнул Хапеда и присоединился к друзьям. Он попросил девочек отойти в сторонку, потому что ему надо было поговорить с Часке о важном деле. Без всякой обиды девочки удалились.
Мальчики остались вдвоем и Хапеда начал:
— Часке! Я верю тебе, как самому себе. Никому не говори о том, что я тебе сейчас скажу!
— Хау. Я буду молчать.
— Тачунка Витко разбит. Он идет со своими в резервацию.
Часке не проронил ни слова.
— Дальше, — продолжал шептать Хапеда, — сегодня ночью придет мой отец. Я должен дать ему какой-нибудь еды, но у нас в палатке ничего нет, а мать боится у кого-нибудь спросить, потому что Шонка и этот злой человек по имени Лэвис пригрозили меня убить. Ты должен мне помочь. В палатке Шонки, где живет Белая Роза, сестра твоей умершей матери, нет ни в чем недостатка. Иди к своей приемной матери Белой Розе, скажи, что ты голоден, и попроси у нее мяса!
— Я лучше бы откусил себе язык, чем стал попрошайничать. Да еще у жены паршивого койота.
— И все же сделай это, Часке.
— Хорошо, я сделаю это, хау.
Часке с тяжелым сердцем направился к палатке, где жила Белая Роза, к палатке, которая и для него самого служила пристанищем. Белая Роза, жена Шонки, всех в стойбище сторонилась.
В щель полога палатки виднелся свет, значит, огонь в палатке еще не потушен. Часке решительно шагнул внутрь, чтобы вдруг не отказаться от своего решения.
Белая Роза сидела у огня и вышивала пояс. Подняв взгляд, она заметила Часке, и так как тот молчал, она спросила:
— Чего ты хочешь?
— Мяса! — ответил Часке, и слово это прозвучало так, будто он его выплюнул.
— Поэтому-то ты и пришел в палатку?
— Да.
Пояс, который вышивала Белая Роза, выскользнул из ее рук.
— Для кого тебе нужно мясо?
— Не для меня. Разве ты не знаешь, что все голодают? Только в твоей палатке хватает еды.
Белая Роза снова окинула мальчика, вроде бы неприязненным взглядом, в то же время мучаясь от стыда. И вдруг она поднялась, достала четыре банки консервов, сунула их мальчику.
— Вот возьми! И я не спрашиваю, кому ты их даешь. — Она снова уселась к огню продолжать вышиванье.
Часке не мог произнести ни слова. Проворно, как ласка, выскользнул он со своей добычей наружу.
Белая Роза оставалась у огня. Она больше не работала. Руки ее праздно лежали на коленях. Куда был направлен ее взгляд, она и сама не знала. Ее мысли были в прошедшем, в тех временах, когда она была маленькой девочкой, подругой Уиноны. Она была тогда весела и счастлива. Когда Шонка взял ее в свою палатку, начались ее страдания. Он не пользовался уважением воинов стойбища; к жене своей он относился пренебрежительно. Уинона, сестра Токей Ито, стала чураться Белой Розы. Все презирали Шонку. Никто не разговаривал с его женой. Словно бы между ней и всеми остальными пролегла пустота, которая не пропускала ни слова, ни взгляда, ни жеста, ни улыбки. Даже сирота Часке, который принадлежал к палатке Шонки, редко в ней появлялся, а с тех пор как Шонка пошел на службу к белым людям, мальчик тоже перестал разговаривать с Белой Розой. Только теперь, обратившись за мясом, он впервые снова заговорил с приемной матерью.