Ритмичные удары барабана, сопровождавшие шаманское камлание, замедлились. Хавандшита поднял взгляд. Глаза его сверкали в зеленоватом мерцании рогов и дланей.
Вождь и шаман вступили в безмолвный поединок, единственным оружием в котором служила их воля.
Наконец шаман нарушил молчание:
– Зачем ты пришел ко мне, Токей Ито, сын Маттотаупы?
– Меня призвал твой барабан.
– Тебя призвали духи.
– Что они говорят тебе?
Хавандшита ответил не сразу. В шатре воцарилось зловещее, жуткое безмолвие. В конце концов Хавандшита заговорил:
– Большая Медведица хранит молчание, она гневается.
– На кого?
Шаман вытянул тощую шею, приблизив лицо к вождю, и воздел дряхлую руку:
– На тебя!
– Чего ты требуешь от меня?
– Сыновьям потребно слово их Великой Матери. Принеси же нам ее слово!
– Где мне обрести его?
– Во мраке горы, в недрах земли… обитает она.
Казалось, будто Хавандшите внушают страх его собственные слова.
– Когда ты пошлешь меня на поиски?
– На седьмую ночь… без оружия.
– Я повинуюсь. Твой барабан замолчал?
– Он будет безмолвствовать, пока не вернутся мертвые и бизоны.
Шаман воздел свой деревянный посох; один бок его был черен, другой сиял. Беззвучно качнул он несколько раз своим посохом в воздухе, творя какой-то таинственный магический обряд.
Токей Ито не шевелился, он без страха сидел на своем месте, пока шаман не опустил посох наземь.
Тогда вождь покинул Священный вигвам. Он снова отправился е себе.
Все, кого разбудила барабанная дробь, еще долго прислушивались, но все было тихо. Ни один удар барабана не огласил более индейский лагерь.
«Мертвые и бизоны никогда не вернутся», – произнес Токей Ито, обращаясь к себе самому. Почему он промолвил эти слова, никто никогда не узнал. А еще никто никогда не узнал, что произошло в Священном вигваме.
Проснувшись, Хапеда и Часке и не догадывались, что проспали не только целую ночь, но и весь следующий день и что уже снова наступил вечер. Над ними склонилось лицо улыбающейся Унчиды.
– Пора вставать! Вы проспали медвежью пляску.
– Вот досада! – недовольно протянул Хапеда.
Он ни за что не хотел пропустить медвежью пляску, которую исполняли, чтобы умилостивить дух медведя. Медвежья пляска представляла собой таинственное и любопытное зрелище: мужчины, облачившись в медвежьи шкуры, изображали медведей, подражая их неуклюжим движениям, и переговаривались на медвежьем языке, как можно точнее повторяя рык и урчанье этих зверей.
Искупавшись в реке и причесавшись, мальчики подсели к своему отцу и к Унчиде. В вигваме снова воцарился полумрак. Перед Унчидой возвышалась горка деревяшек, из которых она вырезала древки стрел. Хапеда и Часке взялись за свои ножи и стали ей помогать. Изготавливать наконечники стрел из кости или камня входило в обязанности мужчин. Наконечники охотничьих стрел прочно приматывались жилами к древку, чтобы легче было извлечь стрелу из тела убитого животного, а потом использовать снова. Для войны же предназначались стрелы с неплотно сидящими наконечниками, снабженными зубцами, чтобы глубже застревали в теле жертвы.
– Завтра расставьте силки на ворон, – велела Унчида, – нам нужно оперение для стрел.
Мальчики кивнули, продолжая усердно вырезать стрелы, пока не стемнеет окончательно.
– С этими стрелами пойдете потом на медведя, – пошутила Унчида.
– Я не такой дурак, – откликнулся Хапеда. – Медведя так просто не убьешь, тут без ружья не обойтись. – Мальчик заметил, что отец его лежит с открытыми глазами, прислушиваясь к разговору. – Но может быть, в этих Лесистых горах водится много медведей и наши воины добудут нам еще.
– Ты так думаешь? – спросил Четансапа.
– Да, я так думаю. – Хапеда был в этом совершенно уверен. – Здесь, в горах, найдется немало берлог, чтобы впасть в спячку.
– Да ведь они не спят, они влезают на деревья, – вставила Унчида.
– Ты что же, думаешь, я вроде маленькой девчонки, совсем ничего не знаю? – обиделся Хапеда. – Медведь спал, но потом проголодался, и голод выгнал его из берлоги. Само собой, он нас почуял, взобрался на дерево и стал за нами следить, он ведь умный, не хуже настоящего разведчика.
По-видимому, Четансапу удовлетворило это объяснение.
– А может быть, он спал высоко в горах в пещере, – предположил мальчик.
– В какой такой пещере?