Над полем битвы раскинулось голубое небо. Поблескивала трава, с которой еще стекали капли воды. От коней и собак пахло мокрой шерстью, а ветер, который успел перемениться и дул теперь с севера, принес с собой приятную прохладу.
Четансапа требовательным жестом протянул руку и получил назад все свое оружие, а кроме того, оружие побежденного. Он подошел к прекрасному Белому и снял с его передних ног стреноживавшие путы. Он отвел приплясывающего коня в поводу на середину луга и издал пронзительный победный клич, который подхватили его друзья.
Четансапа обвел испытующим взором ряды черноногих и снова заметил в толпе ту девушку, что держала на коленях мертвого мальчика. Она передала его безжизненное тело другой женщине и встала. Поступь у нее была на удивление легкая, и травинки, послушно склонявшиеся под ее ногами, снова поднимались, непримятые. Черный Сокол, не привыкший обращать внимание на женщин, сам того не осознавая, все-таки принялся ждать, пока девушка не подойдет к нему. Охваченная скорбью, она совершенно забыла страх. Она посмотрела в лицо врагу и маленькой рукой указала на боевой топор побежденного, который победитель без ножен засунул за пояс. Нахмурившись, попытался воин догадаться по выражению ее лица, чего хочет эта незнакомая девица. Она стояла перед ним не шелохнувшись, словно травинка, когда стихает ветер. Четансапа вытащил из-за пояса добытое в поединке оружие и протянул ей.
Девушка стала на колени, опустила на поросшую травой землю руку, отведя в сторону два пальца, и изо всей силы ударила по ним топором. Брызнула кровь. Она поднялась с изувеченной рукой и протянула оружие дакота. С тем же спокойствием, с которым подошла к врагу, вернулась она к своим сородичам. Теперь Четансапа понял, кто она. Это была Ситопанаки, сестра Горного Грома. Скорбь, в которую повергло ее поражение брата, она проявила по обычаю своего племени.
Бобр подошел к лежащему на земле вождю черноногих.
– Ты дашь ему умереть среди его сородичей? – спросил он Четансапу. – Мне кажется, он еще дышит.
Чапа дотронулся до Горного Грома, притворявшегося, будто потерял сознание, чтобы убедиться, что тот еще жив. Вдруг Чапа почувствовал, как в запястье ему мертвой хваткой вцепились пальцы, а когда отпрянул, пытаясь вырваться, то встретился глазами с каким-то воином из числа черноногих, воззрившимся на него с безумной ненавистью. Чапа и его противник тотчас же бросились друг на друга.
Четансапа понял, почему черноногий напал на Чапу. Очевидно, он решил, что Бобр прикоснулся к беспомощному вождю, чтобы нанести так называемый особый удар, именуемый на наречии фронтира «ку», «искусный прием», «смелый поступок». Он заключался в следующем. Согласно каким-то древним поверьям, происхождение которых забыли даже сами индейцы, дотронуться до погибшего врага означало победить его еще раз. Во время стычек между конниками различных индейских племен, живших в прерии, каждая из сторон пыталась еще раз «плашмя ударить» копьем убитого или раненого противника, друзья же всеми силами старались уберечь мертвого от этого прикосновения, и потому борьба с обеих сторон делалась еще ожесточеннее. Вероятно, черноногие предположили, что Бобр хочет нанести этот самый «особый удар» их вождю, и потому тотчас же накинулись на него. Четансапа не мог остановить сиксиков, крикнув им, что никто не собирается унизить их вождя, ведь они не понимали языка дакота, и не было никакой надежды, что сейчас они сохранят спокойствие в достаточной мере, чтобы истолковать пояснительные жесты.
Новый бой был неизбежен. Дакота превосходили черноногих числом и были лучше вооружены. Им быстро удалось сломить сопротивление троих еще способных сражаться сиксиков, разоружить их и связать. И, только глядя на лежащих на траве врагов, они осознали, что произошло во время боя.
Старый Ворон, отец Братьев Воронов, распростерся вниз лицом с раскроенным черепом. Его убил топор сиксика. А вот Горный Гром куда-то исчез. Он воспользовался случаем и обратился в бегство, и стук копыт его серого жеребца донесся уже издали. Четансапа, ощутив после гибели Старого Ворона новый приступ ненависти, вскочил на своего Белого и кинулся в погоню за беглецом.
Казалось, беглец повернул на север. Его уже трудно было различить среди окрестных холмов. Лишь изредка во время погони Четансапа замечал развевающиеся по ветру черные волосы или темную гриву серого жеребца. Тогда он тотчас же открывал огонь. Он надеялся, что оба молодых Ворона, стерегущие лошадей, услышат его выстрелы и будут начеку.