Черный Сокол ожидал возвращения молодого вождя сиксиков. Он был убежден, что черноногий вернется и попытается, по крайней мере, поговорить со своими людьми и дать распоряжения, как себя вести. Четансапа заметил, что девица Ситопанаки устроилась в заднем, наиболее удаленном от дакота ряду своих соплеменников. Она тоже ожидала, что Горный Гром вернется, и выбрала такое место, чтобы брату легче было тайно пробраться в лагерь. Пока месяц еще светил на небе, он не мог этого сделать. Однако в полной темноте он, пожалуй, отважится проникнуть в стан дакота. Девушка склонилась над телом мальчика, лежащим у нее на коленях. Она так походила на Уинону, что ее можно было принять за сестру Токей Ито.
Около полуночи Бобр сменил Воронов, стоявших на часах. Молодые воины подошли к лошади, на спине которой лежало тело их отца, и сели рядом. Псы черноногих свернулись клубком. Сбившись в стайку, теснились женщины и дети черноногих; вырвавшись из плена от Длинных Ножей, они теперь попали в плен к дакота. Они не осмеливались пропеть плач по своим погибшим. Однако окрестности оглашала тихая песнь, которую затянули Вороны в знак скорби по отцу.
В лунном свете Четансапа заметил человека, издалека приближавшегося к индейскому лагерю по прерии. Поднявшись на гребень одного холма, он стал различим особенно явно, а затем опять исчез в ближайшей лощине. Наблюдатель уже понял, что перед ним индеец. Он подтянул к себе ружье. Когда человек, освещенный луной, подойдет ближе, то станет отличной целью. Четансапа узнал его.
Это явился в стан дакота Горный Гром.
Он не пытался скрыться, и потому Четансапа не стал ему препятствовать.
Вдруг проснулись псы, почуявшие хозяина. Сбившихся в стайку женщин и девиц на миг охватило волнение, словно внезапный порыв ветра всколыхнул волну. Спустя мгновение они опять затихли и замерли, казалось, совершенно безучастно, и только шепот, когда они стали успокаивать проснувшихся детей, свидетельствовал, что они не заснули снова.
Черный Сокол не сдвинулся со своего места. Не пошевелился он, и когда Горный Гром показался на краю низины. Враг застыл, словно бы ожидая, что будет дальше. Четансапа не стал ему мешать: пусть себе стоит и ждет. Ночью вражеский вождь казался еще выше, чем днем.
Все мужчины пробудились и обратили свои взоры на сиксика. Кони забеспокоились и подняли головы. На вершине холма Четансапа заметил ствол ружья, которое Бобр направил на приближающегося врага.
Черноногий долго выдерживал этот поединок воли. Убедившись, что противник не удостоил его вниманием и не пожелал выйти ему навстречу, он сдвинулся с места. Он обошел стайку женщин и детей, даже не взглянув на них, и направился к своим плененным воинам. Связанные лассо по рукам и ногам, лежали они на траве между костром и местом, где сидел Четансапа. Дакота почти не поворачивал головы в его сторону, однако ни одно движение, ни один жест Горного Грома не ускользали от его внимания.
Сиксик остановился. Правой рукой с бессильно свисающей вывихнутой кистью он подал знак своим воинам. Шеф-де-Лу неотрывно следил за ним, держа наготове револьвер.
Мальчик из числа черноногих встал и подошел к своему вождю. Черный Сокол заметил, как губы у вождя шевельнулись; мальчик, глядя на него снизу вверх, считывал его слова по губам. Четансапа и сам не знал, почему безучастно глядит на врагов. Он весь напрягся и замер в ожидании чего-то смутного и неопределенного.
Казалось, мальчик получил какое-то указание. Он заполз под покрывало, под которым еще тлели последние уголья, достал оттуда пучок веточек и раздул на них пламя, тотчас же ярко вспыхнувшее. Тем временем Горный Гром опустился на землю. Он сел спиной к обоим пленникам и лицом к Четансапе. Он сложил руки крест-накрест, правое запястье поверх левого, словно связанный, и оставался в этой позе, пока мальчик не подошел к нему и не положил на его обнаженное плечо пучок горящих веток.
Мальчик вернулся к женщинам, а сиксик сидел не шелохнувшись, словно это горит не его плоть. Тем самым он объявил мужчинам, которые не понимали его языка, что сдается в плен и что хочет умереть в муках, как пристало воину. Тихо запел он предсмертную песнь.
«Хи-йе-хи-йе-хай-йо…»
Теперь он стремился только снискать славу человека, который сумел умереть без страха.
Четансапа поглядел на него. Восьмилетним мальчиком дакота уже садился у очага и брал в руку горящие щепки, чтобы научиться терпеть боль. Он знал, что хотел выдержать Горный Гром. Ни один мускул не дрогнул в лице человека, безумная гордость которого побеждала любое страдание.