– А потом переправиться через Мутную воду, на которой сейчас начался ледоход, – продолжал Бобр. – Посмотрите, что творится сейчас на реке Желтых Камней; к северу, на Минисосе, будет так же, если не хуже. Может быть, к тому времени, как мы подойдем к реке, она освободится ото льда и выйдет из берегов.
– Заставь свою Птицу-Пересмешницу грести, – предложил Четансапа.
– Да, попробуй, и увидишь, годится она на что-нибудь или нет, – поддержал Черного Сокола Шеф-де-Лу.
– Ого, да таких, как она, еще поискать!
– Можешь оставить ее себе, я не против, ты заслужил достойную женщину. Но что вы сделаете с этими связанными черноногими, когда пора будет выступить в поход? Думаю, Токей Ито недолго еще позволит нам валяться на одеялах с трубками в зубах!
Когда разговор коснулся черноногих, Четансапа явно ощутил неловкость. Он встал.
– Покурите еще, отдохните, а то скоро снова в поход, – предложил он гостям. – А я пока схожу к вождю. Отчитаюсь о том, что мы сделали, и получу новые приказы.
С этими словами Черный Сокол встал.
Когда он вышел из своего вигвама, еще не успело стемнеть, но раскаленный солнечный диск как раз опускался на западе за поросшие травой холмы, а на низину и индейский стан ложилась вечерняя тень.
Из Священного вигвама Хавандшиты доносились глухие, зловещие звуки. Это старец беседовал с духами. Вигвам Токей Ито стоял всего в нескольких шагах от шатра шамана. Полотнища его были опущены до земли и скрывали все, что творится внутри. У входа сидел Охитика, длинным красным языком вылизывая черную шерсть.
Проскользнув сквозь входную прорезь между полотнищами, Четансапа оказался во мраке. У него возникло чувство, что, может быть, входить ему не стоило, но было уже поздно. Он опустил кожаный полог у себя за спиной и не двигался, пока его глаза не привыкли к темноте, пока тени не приняли отчетливые очертания и он ясно не различил Токей Ито.
Вождь стоял у потухшего очага. Четансапа обратил внимание на его позу. Казалось, он не поднялся только что с земли и не собирался сесть; к тому же он замер, повернувшись лицом к очагу, а значит, едва ли мог ходить по вигваму туда-сюда и внезапно остановиться. Вождь держался так, словно с кем-то беседует, однако в шатре больше не было никого, к кому он мог бы обращаться. У самой стенки вигвама безмолвно устроились Уинона и Унчида. Маленький бурый медвежонок свернулся клубком возле девушки.
Черный Сокол почувствовал, как вождь устремил на него странный, невидящий взгляд. Так глаза вождя однажды уже светились, припомнил воин. Это произошло в тот миг, когда порог его вигвама переступил убийца его отца Маттотаупы. Вот и сейчас глаза вождя озарились таинственным, зловещим светом, но он тотчас же померк, и Токей Ито шагнул навстречу гостю с обыкновенной индейской вежливостью, скрывающей любые чувства. Он попытался было заставить Четансапу сесть, но воин попросил разрешения доложить стоя, дабы не терять драгоценного времени. С глубочайшим вниманием, ни разу не перебив, выслушал вождь своего воина, стоя, как и он. Когда Четансапа завершил свой доклад, наступило молчание.
Токей Ито ни словом не обмолвился ни о важных успехах Четансапы, ни о допущенных им ошибках. Ни словом не упомянул о смерти Старого Ворона. Ни слова не сказал о пленении Горного Грома.
Означало ли это, что Четансапа может идти? Молчание вождя опечалило воина. Если бы Токей Ито разгневался, ему было бы легче.
– Когда мы выступаем? – спросил он вождя глухим голосом.
– Сегодня ночью. Нам надо воспользоваться временем, пока враги идут по ложному следу.
– Ты хочешь увидеть этих троих пленных черноногих?
– Этих воинов взял в плен мой брат. Пусть поступает с ними, как сочтет нужным. Так решил Хавандшита.
Когда Токей Ито произнес эти слова, Четансапа внутренне содрогнулся, смутно угадав, что чувствует сейчас вождь, хотя ни один из них не проронил об этом ни слова. Четырнадцатилетним мальчиком Токей Ито, повинуясь строгому отцу и воле злосчастных обстоятельств, вынужден был убить своего младшего брата. Рана, которую он нанес при этом и собственной душе, зарубцевалась плохо; в любой миг она могла открыться снова. Сейчас вождю предстояло принять тяжелое решение – обречь на смерть своего бывшего друга и побратима Горного Грома. Четансапа нес вину за то, что теперь Горному Грому грозила гибель, а Хавандшита еще и косвенно подталкивал его, заставляя совершить жестокий выбор. Однако воин жаждал вырваться из опутывавшей краснокожих паутины вражды и раздора, в которую снова попался из-за своей неуместной гордыни и желания прославиться воинскими подвигами. При этом он и сам не знал, как ему выпутаться. Токей Ито чрезвычайно болезненно воспринимал любые подозрения в том, что он мыслит, чувствует и поступает не так, как полагается истинному дакота. Четансапа не мог в беседе с вождем ни словом упомянуть о побратимстве. Скривив рот, воин произнес совсем не то, что ему хотелось: