Хавандшита снова извлек свой барабан и исхудалыми руками принялся отбивать зловещий ритм. Барабанная дробь донеслась из вигвама до мужчин, женщин и детей. Никто не слушал ее, пока ярко полыхал костер, зажженный для Токей Ито. Однако, когда пламя стало опадать, а над горсткой тлеющего пепла начали сгущаться тени, индейцы один за другим принялись вслушиваться в жутковатый голос барабана. Они опускали головы, а мальчики и девочки испуганно прижимали ладони ко рту. Все боязливо косились на пестрых бизонов. Один за другим дакота принялись возвращаться на противоположный берег ручья, от стада к вигвамам.
А Четансапа, наоборот, перешел на сторону пестрых бизонов и присоединился к своим сыновьям, к Адамсу, к Тео и Томасу, к Чапе и к женщинам, которые выбрали новую жизнь. «Хавандшита замышляет недоброе, – вполголоса произнес Черный Сокол. – Бизоны более не являются ему в видениях».
Последним через ручей перешел делавар. Он ступал медленно, словно на ногах у него гири. Медвежьи Братья решили, что человеку, который с четырнадцати лет служил у бледнолицых разведчиком и постоянно странствовал, теперь, наверное, нелегко будет осесть где-нибудь и заняться фермерством. Однако оказалось, что его подавленность вызвана чем-то другим, о чем Медвежьи Братья даже не догадывались. Шеф-де-Лу остановился у берега, на некотором расстоянии от своих друзей. В это мгновение на противоположном берегу распахнулся полог Священного вигвама, и из него вырвался Хавандшита. Хотя взрослые воины и мальчики не раз бывали свидетелями его шаманских плясок, во время которых он ворожил, призывая духов, сегодня им показалось, что его фигура, увешанная магическими амулетами, приближается к ним из тьмы в особенно диком, необузданном и угрожающем танце. Человека в ней выдавала только тень ступней. С головы его и плеч ниспадала медвежья шкура, увенчанная медвежьим черепом. Приколотые к этой меховой накидке змеиная кожа, перья, шкурки птиц кружились и постукивали в такт пляске, а резкие движения шамана и издаваемые им глухие, нечленораздельные звуки заставляли его соплеменников забыть, что перед ними человек, и вызывали глубокий, безотчетный страх перед неизвестным, зловещим, звериным началом, перед грозными духами. Шаман плясал, двигаясь по кругу и призывая на головы сородичей беды и несчастья. Беды и несчастья предрекли ему духи еще в Священном вигваме. Беды и несчастья грозили Сыновьям Большой Медведицы. Вокруг воцарилось безмолвие. В пепле костра догорели последние искры, и наступила полная тьма. Коровы встревожились и поднялись с мест, испуганные издаваемым шаманом гортанным клекотом, который время от времени перебивал пронзительный крик. Плясун-духовидец все приближался к ручью. Шеф-де-Лу остановился как вкопанный. Он все еще стоял у ручья в одиночестве, в нескольких метрах от Четансапы и его соратников, среди которых были Бобр, Медвежьи Братья и Ихасапа. Казалось, шаман избрал делавара своей жертвой. Снова и снова шаман указывал на Шеф-де-Лу длинным магическим жезлом, который сжимал в руке, пока наконец не замер возле самого ручья, который только и отделял его от воина, и взвыл, призывая его по имени.
Шеф-де-Лу не шелохнулся.
Шаман, угрожающе вытянув руку с карающим жезлом, тоже застыл. Только ветер раскачивал на его магическом плаще змеиную кожу, пучки перьев и звериные шкурки.
Словно во власти колдовства, делавар сделал три шага вперед и теперь замер на самом берегу ручья. У его мокасин плескалась вода. На другом берегу возвышался заклинатель.
Медвежьи Братья потрясенно наблюдали за этой сценой.
Шаман испустил пронзительный крик и сорвал с себя медвежью шкуру, обнажив изможденное лицо и белоснежные, поблескивающие во мраке волосы. Он широко развел воздетые к небесам руки, словно тщась отвратить великую опасность.
– Токей Ито умрет в этот час! – вскричал он.
Ночь огласил тихий, многоголосый скорбный стон.
– Умрет из-за тебя, делавар!
Медвежьи Братья почувствовали, как у них замерло сердце и защемило в груди. Шеф-де-Лу не двигался с места, точно приговоренный.