Тягостное молчание воцарилось надолго.
– Выходит, Токей Ито не желает… – медленно подбирая слова, продолжил разговор Татанка-Йотанка, – не желает отправиться на переговоры в дом вождя Сэмюэля Смита? Вожди и воины племени дакота полагают, что, прежде чем взяться за топор войны, надо попытаться уладить дело миром. Они также с готовностью доверятся уму и проницательности Токей Ито, хоть и не убеленного сединами, но мудростью подобного старцу.
Военный вождь вопросительно посмотрел на дряхлого шамана своей деревни, однако тот с холодно-безразличным видом хранил молчание.
– Токей Ито с готовностью выполнит любое решение Совета вождей и старейшин, – наконец кратко и печально ответил вождь.
Он не захотел обсуждать эту тему далее, и гости, казалось, уважили его желание.
Было уже за полночь, когда они попрощались и покинули вигвам Токей Ито. Он вместе с Хавандшитой проводил Татанку-Йотанку, а также посланцев других племен к Священному вигваму, в котором они гостили у старого шамана, первого лица деревни.
Вернувшись, вождь застал у себя в вигваме, кроме Шеф-де-Лу и женщин, также Чапу Курчавые Волосы и Четансапу. Делавар заметил, как лицо вождя прояснилось при виде друзей.
Токей Ито подошел к Чапе и положил ему руку на плечо.
– Как чувствует себя мой брат, величайший хитрец племени дакота? Достаточно ли насытился он моим угощением и сможет ли снова пережить голодные дни, на которые обрекают его женщины его вигвама?
Тощий язвительно усмехнулся, но Чапа Курчавые Волосы скорчил недовольную мину.
– Товарищ моих детских игр, – отвечал он, – почему после столь живительной трапезы ты вонзаешь мне копье в сердце, напоминая о тех женщинах, истинном горе моем и наказании?
– Я удивлен! – вмешался тут холостяк Шеф-де-Лу. – Почему хитрый воин привел в свой вигвам женщин, которые ему не по нраву? Пусть отошлет их восвояси!
Тощий снова усмехнулся, а Чапа устремил на делавара скорбный взор умирающего оленя.
– Привел в свой вигвам? Я вообще еще не привел в свой вигвам ни одной женщины, хотя глаза мои видели уже двадцать четыре зимы. Они достались мне вместе с вигвамом, в котором я вырос: старая мать, три дочери, мужья которых погибли в бою, и три дочери этих трех дочерей, которых еще не пожелал взять в жены ни один воин.
– Выходит, в вигваме Чапы Курчавые Волосы много рабочих рук, – заметил Шеф-де-Лу.
Курчавые Волосы недоверчиво воззрился на делавара:
– Шеф-де-Лу нужна усердная, работящая жена? Могу ему такую привести!
Но женоненавистник-делавар только пренебрежительно махнул рукой.
– Я бы и не посоветовал вождю делаваров обзаводиться такой женой, – честно признался Чапа Курчавые Волосы. – Остер томагавк Токей Ито, но куда острее на язык женщины, без умолку болтающие в моем вигваме!
Вождь велел своей сестре подать миску, в которой лежала какая-то красноватая, подрагивающая масса, и передал ее Чапе.
– Прими это во искупление моей вины за то, что напомнил гостю об истинном его горе и наказании.
Глаза Курчавых Волос загорелись, и он продолжил столь же шутливым тоном:
– О! О! Собачья печенка! Какое лакомство! Великий Токей Ито! Это мне одному?
– Да, тебе одному, товарищ моих детских игр.
– Если тебе по силам съесть сразу две печенки, – заметил тощий Четансапа.
– Что? Съесть две печенки? Мне? Еще как, сухой тополь!
Когда Четансапа усомнился в крепости его желудка, Чапа сделал вид, что оскорблен. Поедание сырой собачьей печенки считалось у индейцев неким видом спорта, и время от времени проводились соревнования, призванные выявить, кто же способен поглотить больше всего этого жутковатого кушанья. Такой обычай отчасти напоминал состязания-попойки бледнолицых, когда каждый стремился перепить противников, отправив побежденных валяться под столом.
– Сейчас увидите, как быстро я с ней расправлюсь…
Чапа запустил обе руки в миску, высоко поднял по куску печенки правой и левой рукой, широко разинул рот и в шутку выпучил глаза, словно выкатив их из орбит.
Но тут, совершенно неожиданно, черный пес высоко подпрыгнул, и не успел курчавый воин обернуться, как разбойник в прыжке дважды схватил что-то зубами, а потом с быстротой молнии кинулся прочь из вигвама. Снаружи донеслось свирепое рычание: это волкодав бросил на землю и стал охранять от чужих посягательств добычу, останки своего откормленного на убой сородича.