Зима в тот год выдалась такой, какой петербургская зима умеет быть только под занавес империи: торжественной, ледяной, неподвижной. Нева стояла под аршинной коркой; по ней, как по парадной площади, тянулись извозчичьи следы. Город ещё не знал, что доживает последние свои спокойные месяцы. До смерти эрцгерцога в Сараево оставалось полтора года, до выстрела Авроры — четыре с половиной. Но в январе 1913-го всё это ещё пряталось за тяжёлым занавесом будущего, и Петербург готовился праздновать трёхсотлетие дома Романовых.
На набережной горели газовые фонари. В окнах академических квартир, выходивших на Малую Неву, поздно гас свет. Андрей Андреевич Марков работал по ночам.
Андрей Андреевич Марков, конец XIX века
Ему было пятьдесят шесть лет. Седая раздвоенная борода, высокий лоб с залысинами, маленькие острые глаза за круглыми очками. Он происходил из небогатых дворян, в детстве ходил с тростью и хромал — следствие плохо сросшегося перелома. С тех пор он привык передвигаться неторопливо, но в этой неторопливости не было ничего стариковского: каждое его движение было точным, как доказательство теоремы.
Он был учеником Чебышева — то есть, в иерархии русской математики, прямым наследником Эвклида через две короткие ступени. Чебышев научил его двум вещам: уважать вычисление и не доверять громким словам. Обе заповеди Марков соблюдал свирепо. В академических кулуарах его боялись. Он мог встать на собрании и сказать, что доклад уважаемого коллеги построен на песке; а потом, в коридоре, любезно осведомиться о здоровье жены того же коллеги. Одно не противоречило другому. Истина — это истина, а быт — это быт.
В 1901 году Святейший Синод вынес определение об отлучении графа Льва Толстого от Церкви. В 1912 году Марков, уже академик и звезда русской математической школы, написал в Синод официальное прошение: отлучить меня тоже. Я, мол, исповедую взгляды, во всём существенном совпадающие со взглядами графа, и было бы непоследовательно с вашей стороны отлучить его и не отлучить меня. Прошение формально отклонили, но Синод постановил считать Маркова «отпавшим от Церкви Божией»: той же формулировкой, что одиннадцатью годами раньше была применена к Толстому. История эта разошлась по университетам, и студенты пересказывали её с восхищением.
Вот таким человеком был тот господин, что сидел в январе 1913 года над романом Пушкина и считал буквы.
На столе у него лежал том, открытый на первой странице. Слева, под бронзовой лампой, — тетрадь в линейку, расчерченная в две колонки. Одна была озаглавлена «гласные», другая — «согласные». В правой руке Марков держал перо; левой он медленно вёл по строчке, и каждый раз, дойдя до буквы, делал крошечную засечку — палочку — в соответствующей колонке.
М — согласная. О — гласная. Й — согласная. Пробел не считается. Д — согласная. Я — гласная. Д — согласная. Я — гласная.
Так — две тысячи букв. Потом ещё две. Потом ещё. Он собирался дойти до двадцати тысяч; ему казалось, что меньшего объёма не хватит. Иногда, отрываясь, он растирал переносицу и говорил вслух, ни к кому не обращаясь, что-нибудь короткое и решительное. Потом снова склонялся над страницей.
Если бы кто-нибудь — например, ассистент или аспирант, привыкшие к чудачествам академика, — заглянул в этот момент в его кабинет и спросил, зачем он, ради всех святых, занимается такой мучительной, такой бессмысленной работой, Марков, скорее всего, ответил бы коротко и ясно. Он не был человеком, любящим объяснять. Он сказал бы что-нибудь вроде: «Это для Некрасова. Чтобы у господина Некрасова больше не было повода писать глупости».
За Некрасовым стоял многолетний и очень русский спор. Павел Алексеевич Некрасов был ректором Московского университета, математиком и одновременно — глубоко верующим православным человеком, для которого математика являлась чем-то вроде второй теологии. В одной из своих работ он развил такую цепочку. Закон больших чисел, утверждал он, работает только для независимых событий. Подбрасывания монеты независимы — поэтому статистика для них верна. Но человеческие поступки зависимы: вчерашнее настроение определяет сегодняшнее, поступок отца отзывается в сыне, история накладывает свою колею. Значит, к человеческим поступкам закон больших чисел неприменим. Значит, человеческая воля свободна. Значит, существует Бог.
Когда Марков прочёл эту цепочку, он, должно быть, испытал чувство, известное каждому учёному, столкнувшемуся с особенно изящной формой невежества: смесь скуки и негодования. Скука была от того, что в рассуждении Некрасова не было ни одной строки, которую следовало бы опровергать всерьёз; негодование — от того, что вся эта цепочка двигалась под почтенной фамилией ректора крупного университета и, значит, читалась тысячами студентов.