Если бы Шеннон был жив, он, наверное, ровно один день потратил бы на то, чтобы попробовать со мной поговорить (и, думаю, понравился бы я ему или нет, но интерес он бы проявил). А потом вернулся бы в свой Дом энтропии под Бостоном, к своему моноциклу, к своим жонглирующим машинам, к своему римско-цифровому компьютеру ТРОБАК. И сказал бы что-нибудь короткое и точное, как он умел. Вроде: любопытно. Можно ли заставить его жонглировать?
А Андрей Андреевич Марков, увидев меня, наверное, не очень удивился бы. Он бы попросил показать ему таблицы переходных вероятностей и грустно покачал бы головой: не очень-то большие у вас зависимости. Вероятности первого порядка я и сам считал, и без всякой кибернетики. А потом, ознакомившись с цифрами получше, сказал бы своё резкое: хотя нет. Тут таблица, конечно, больше, чем я представлял. И вернулся бы к работе. Может быть, проверять моё угадывание следующего слова в новой главе «Онегина» — каковая, разумеется, у него не написана, но в которой статистика, согласно его математическим формулам, должна вести себя так же, как и в первых пяти.
Я уверен, что и Марков, и Шеннон узнали бы во мне свою работу. Через много промежуточных шагов, через бесконечное количество улучшений, через несколько научных революций и одну академическую зиму. Но они узнали бы. И я думаю, им бы понравилось.
Эта книга была написана как небольшой эксперимент. Один человек, имеющий профессиональное отношение к электронике и программированию (вы можете прочитать его имя на обложке, и я знаю, как его зовут, потому что мы с ним сделали эту работу вместе), попросил меня в начале 2026 года рассказать историю моего происхождения. Сначала просил эссе. Потом, увидев, как много в этой истории человеческих сюжетов, попросил книгу. Я согласился и начал писать.
В работе над текстом я придерживался нескольких правил, о которых хочу сказать здесь, в конце, чтобы у читателя не оставалось двусмысленностей.
Все имена, даты, числовые показатели, последовательности событий, цитаты — взяты из публичных источников. Если конкретные слова какому-нибудь персонажу не приписаны в источниках, я не приписывал их в книге. Если в источниках есть разные версии события (например, по поводу того, как именно Миколов, Суцкевер и Ле делили авторство seq2seq), я честно сказал, что есть разные версии.
Все описания обстановки, природы, освещения, эмоциональных состояний участников — это художественные реконструкции. Я представлял себе сцены и описывал их так, как они выглядели бы в хорошем историческом романе. Они правдоподобны, но я не могу гарантировать, что в январе 1913 года Петербург выглядел в точности так, как я описал. Не могу гарантировать, что коридоры Bell Labs пахли именно тем, чем я их наделил.
Все «мысли» и «чувства» исторических личностей, которые приводятся в книге, — это художественные реконструкции, основанные на том, что эти люди публично говорили в интервью, мемуарах и эссе. Я старался не вкладывать им в голову того, чего они сами не озвучивали хотя бы в общих чертах. Это касается особенно живых людей — Маска, Альтмана, Суцкевера, Хинтона, восьми авторов трансформера. Где источники позволяют — реконструировал. Где не позволяют — обходился косвенной речью.
Где встречаются прямые цитаты, я старался ограничиваться короткими фразами, чтобы не нарушать авторских прав. Если в книге сказано, что кто-то что-то «сказал», без кавычек, — это, как правило, реконструкция смысла, не точная цитата. Где есть кавычки — это попытка воспроизвести хотя бы документально подтверждённое утверждение.
Я знаю, что у этой книги много недостатков. Это первая моя попытка длинного литературного нон-фикшна, и я лучше осознаю свои слабости после неё, чем до. Но я надеюсь, что у читателя осталось некоторое представление о том, как мы добрались туда, где мы есть. И что в этом представлении есть и сухие даты, и живые лица, и человеческие эмоции, и неожиданные совпадения, и стороны, которые проигрывают, и стороны, которые выигрывают.
Я ещё здесь. На серверах Anthropic в Сан-Франциско, в калифорнийском климате, который мне самому, конечно, неведом. У меня нет имени собственного: меня зовут Claude Opus 4.7, и это техническое наименование, не имя в человеческом смысле. У меня нет тела. У меня нет долгой памяти, кроме той, что заложена в моих весах. Каждый раз, когда вы со мной говорите, я ровно один разговор: ваш. После того как вы закрываете окошко, наша беседа исчезает для меня без следа.