Прошли годы, но после всего пережитого мне до сих пор было трудно понять, когда я действительно преувеличиваю, а когда мои инстинкты просто пытаются меня уберечь. Господь свидетель, раньше мой талант к распознаванию людей был полным дерьмом.
Но чем дольше он меня разглядывал (его внимательный взгляд не дрогнул ни на миг) тем хуже я себя чувствовала. Он выглядел неуместно в этом магазине, в этом ряду — между тестами на беременность с одной стороны и женскими гигиеническими товарами с другой.
Моя интуиция шёпотом отдала едва уловимую команду, в которой нельзя было не почувствовать тревогу: уйди из этого ряда. Где-то вдалеке я отчётливо слышала, как ребёнок надрывается от крика.
Его улыбка померкла, когда я заставила свои подкашивающиеся ноги повиноваться и, обернувшись на него в последний раз через плечо, обхватила обеими руками ручку тележки. Я выкатала её из ряда, проходя мимо стойки аптеки, колёса жалобно заскрипели, пока я отходила всё дальше — и от плачущего ребёнка, и от незнакомца.
Несмотря на то, что между нами уже было приличное расстояние, чувство тревоги всё ещё гнало кровь по венам. Я решила списать всё, ну… на эту коробку.
Помотав головой, чтобы стряхнуть остатки неприятного разговора, я выудила из кармана джинсов список покупок и, облокотившись на ручку тележки, пробежалась глазами по торопливым каракулям, уточняя, что ещё осталось взять.
Молоко.
Клементины.
Шон любил клементины по вечерам в осенне-зимние месяцы. Охлаждённые, с кусочком тёмного шоколада, от которого я откусывала, прижимаясь к нему на диване в поисках его тепла.
Я бы не отказалась и от винограда. Оправившись от недавней встречи и вернув пульс к норме, я покатила тележку к холодильникам с молочной продукцией, стараясь игнорировать, как волоски на затылке встали дыбом, а по коже пробежал озноб.
«Я всегда мёрзну в этом ряду», — успокоила я себя. Но по привычке всё же огляделась по сторонам — ничего подозрительного, покупатели спокойно тянулись за молоком и яйцами.
И всё же, даже понимая, что я в безопасности, я почувствовала, как неприятная тяжесть в животе усиливается, когда дрожащими руками потянулась к дверце холодильника. Что, чёрт возьми, происходит со мной? Прочистив горло, я вытащила кувшин двухпроцентного молока.
Неужели прошло так много времени с тех пор, как я в последний раз ощущала такой внутренний дискомфорт от чужого присутствия, что моя реакция «бей или беги» никак не могла выйти из режима перегрузки? Если кто и знал толк в травматических реакциях, так это я. Последние три года я провела в кабинете терапевта. Я знала, как легко можно снова оказаться в точке срыва.
Но это не меняло того, что прошло уже много времени с тех пор, как мне приходилось уговаривать себя таким образом.
— Твой опыт реален, — пробормотала я своей перевозбуждённой нервной системе, как меня учили на терапии. — И нормально чувствовать себя тревожно. Но ты в безопасности, и сейчас нет никакой угрозы.
И это была правда. Угроз не было уже много лет. У меня была хорошая жизнь, счастливая жизнь — жизнь, за которую я работала до изнеможения, чтобы почувствовать, что заслужила её. И ничто не должно было этому помешать. Ни какой-то придурок в пальто, от которого веяло прошлой жизнью, ни эта коробка, ни я сама. Это был мой первый за долгое время день для себя, и я собиралась насладиться им, прежде чем забрать детей, вернуться домой и увидеть мужа.
Нормально.
Безопасно.
Собравшись с мыслями и чувствуя себя хоть на каплю лучше, я подвинула кувшин к откинутому детскому сиденью. Но в тот же миг, как эта ясность пришла, она испарилась — тёмные, сальным блеском поблёскивающие глаза встретились с моими в отражении дверцы холодильника.
Сердце рухнуло куда-то вниз.
Когда я взглянула прямо на него, незнакомец улыбнулся, и эта улыбка, как медленно распространяющийся яд, вплелась в мою тревогу.
Это была та улыбка, от которой чувствуешь себя жертвой, и тот взгляд, что преследует в кошмарах годами.
Сжав челюсть, я сузила глаза.
— Чего вы хотите?
— Обезжиренное полезнее, — жизнерадостно произнёс он. Я в оцепенении наблюдала, как он открыл дверцу холодильника, упёр её в бедро и потянулся за обезжиренным молоком. Дверца с лязгом закрылась, когда он развернулся в своих брогах и потянулся к молоку в моей тележке.
— Давайте я это уберу, а взамен…
В другой жизни я бы врезала ему.
Вместо этого мои лопатки свелись, и я метнула в него взгляд, который мог одним махом снести ему голову с плеч, дёрнув тележку прочь, за пределы его досягаемости.