Мила Потапова стала героиней новогоднего сюжета заслуженно. Она пришла работать в Толераниум в день открытия. Девушка была мужиковата, полновата и негигиенична. В то же время – правдива, открыта и решительна. После нескольких лет тесного союза Милу бросила подруга. Находиться в статусе сожительницы подруга Милы считала унизительным и поставила вопрос ребром: или они вступают в законный брак, или она выходит замуж за массажиста Степана. По закону не было ни единой возможности стать легальной супружеской парой, в которой муж – женщина и жена – она же.
Мила расстроилась и разгневалась. В принципе, они могли уехать за рубеж в качестве сексуальных беженцев, получить там половое убежище и узаконить свои отношения, но Мила работала борцом с режимом, а за рубежом ей пришлось бы распрощаться с любимой профессией. Пара-тройка злобных интервью в год не смогут прокормить семью. Искать работу не по специальности в чужой стране – об этом страшно было даже подумать. Мила решилась на крайние меры. Выступая глашатаем обиженных законом недетопроизводных пар, Мила Потапова объявила голодовку.
Она голодала, требуя легализовать однополые браки, и грозилась продолжать голодовку до победного конца. Самоотверженная Мила страдала за себя, за подругу, а также за всех граждан, ущемленных в правах на свободу полоизъявления. Изможденная голодом, Мила теряла силы и уже не могла выходить из дома. К ее подъезду на Петровской площади стекалась прогрессивная общественность и устраивала акции под окнами квартиры, расположенной на первом этаже. Мила приветствовала своих сторонников и благодарила за поддержку, стоя у окна и опираясь на подоконник. Время шло, власти безмолвствовали, а равнодушные обыватели не проявляли никакого интереса к страданиям голодающей. Видные общественные деятели с экранов телевизоров ежедневно клеймили режим и обращались к Миле с пламенными призывами прекратить голодовку. «Ради жизни на Земле». Мила не сдавалась. Врачи били тревогу, предупреждая о тяжких последствиях и голодных обмороках политической мученицы. СМИ ежедневно сообщали об ухудшении здоровья Милы Потаповой. С каждого забора, из каждой подворотни неотступный образ заплывшей жиром самоотверженной героини с печальным и требовательным взором призывал к гражданской солидарности. Жители города ехидно шутили, что голодающая затворница пухнет с голоду. Коллеги тайком передали голодающей большую черную шаль, в которую она теперь куталась, подходя к окну. Шаль скрывала лишний вес и придавала облику скорбный вид.
Благотворительный аукцион в поддержку голодающей принес сущие гроши. Оппозиционеры пустили в ход тяжелую артиллерию.
Из престижной частной школы на место страдания Милы Потаповой пригнали группу первоклашек. Они выстроились шеренгой под окнами голодающей и ждали сигнала от классной руководительницы, чтобы вовремя развернуть транспарант с воззванием «Мила, кушай». Неожиданно от первоклассников отделился румяный мальчик, у которого в руках оказалась небольшая корзина с торчащими из нее колбасными палками. Мальчик подбежал к окну и, дотянувшись до подоконника, пристроил на него корзину так, чтобы была видна надпись: «Шустрофф».
– Это вам мой папа просил передать, – скороговоркой проговорил посыльный и вернулся в строй. По отмашке первоклассники развернули транспарант, на котором крупным шрифтом поместился слоган: «Сардельки “Мила”» – для сердца мило! Шустрофф». Первоклассники стройно заголосили: «Мила, кушай! Мила, кушай! Мила, кушай…» Акция транслировалась по центральным каналам и на рекламных экранах города в прямом эфире.
Мила посылала воздушные поцелуи и пыталась прикрыть шалью объеденную глазами колбасную посылку. Захлебываясь слюной, Мила кричала, что выстоит и добьется цели. Иначе грош цена нашей демократии и свободе!
Либералы объявили предприимчивого фабриканта Шустрова врагом демократических преобразований, а его рекламную акцию – вероломной диверсией с использованием детского труда.
Шел 177-й день Милиной голодовки.
Софочка не сомневалась, что Миша явится к новогоднему столу. В приподнятом настроении после театра она с помощью Аркадия Моисеевича накрыла стол. К бою курантов Миша не явился. Не пришел и в половину первого. Софочка возмущенно недоумевала. Всему есть предел. Дети могут демонстрировать свое взросление, но есть святые вещи, которые самые отъявленные подонки себе не позволяют. Бергауз успокаивал: «Миша не такой. Он просто доказывает свою независимость и самостоятельность». Софочка отправила Бергауза спать. Ей стало тревожно. Да, она слишком переключилась на свои личные заботы, не баловала сына вниманием в последнее время, не очень старалась преодолеть этот непробиваемый барьер, который Миша выстраивал с непреодолимым упорством. Она вспомнила, как без спроса отдала соседке щенка, которого Миша зачем-то притащил домой в коробке. Софочка поняла, что упустила что-то важное, когда не расспросила сына о причинах его избиения. Время шло – Миша не приходил и не отвечал на мобильный. Воображение беспощадно предлагало картинки с изувеченным сыном, валяющимся без помощи на окровавленном снегу. Софочка с нарастающим волнением слушала невнятные ответы диспетчеров «Скорой» и дежурных по отделениям полиции и после каждого «не поступал» облегченно вздыхала. Около четырех утра Софочке самой позвонили из районного отделения. За несколько секунд Софья Леонидовна заново прожила жизнь, извинилась перед всеми, кого мало-мальски обидела, помолилась множеству богов, которых знала, пообещала раздать бедным драгоценности и выбросить старье на помойку, если Миша жив. Найденный окоченевший труп темноволосого худого молодого мужчины требовал опознания, но уже в процессе звонка при мужчине обнаружили паспорт и суетливо извинились перед Софочкой за доставленное беспокойство. После «беспокойства» Софочка поняла, что ей нужно прилечь.