«Подумай хорошенько, по той ли дорожке ты идешь?!»
И я правда тогда подумала: «Ой, а по той ли дорожке я иду?!». Но, все-таки, хватило чувства юмора. Оно часто выручает…
«БОЛОТО»
Мы в тот день не снимались, но все равно собрались на съемочной площадке — это была сцена с Леной Драпеко, когда ее героиня тонула в болоте. Очень сложная съемка: надо в болоте выкопать яму, после каждого дубля актрису переодевать, перегриммировывать. Ростоцкий говорит Лене: «Ты прямо погрузись и сиди там, чтобы затихло, затянулось все». А замечательная наш костюмер Валентина Федоровна пожалела Лену и натянула на нее под одежду костюм для аквалангистов, такой в облипочку. Но где-то там воздух попал. И вот мы стоим на берегу и смотрим — что Ленка делает?! С ума сошла — ныряет вниз головой. Надо же наоборот — тянуться куда-то из болота, за любую веточку хвататься! А ее перевернуло и на поверхности оказывается совершенно противоположная голове часть тела. Выскочила она довольно резво. Ростоцкий удивлен:
— Что там у тебя мотается? Ты не можешь погрузиться?
— Не могу.
Тут-то все и раскрылось. И начался крик и хохот. Мы хохотали, а Станислав Иосифович ругался на Валентину Федоровну. В общем, содрали с Лены этот несчастный костюм и сняли несколько дублей в болоте. Так смеялись, а вот когда я увидела потом это на экране, на озвучании, ох как это сильно было, ох как страшно!
«ЦЕНЗУРА»
Уже фильм был смонтирован, и я говорю (как он вообще позволял мне высказываться, девчонке в общем-то!):
— Станислав Иосифович, ну неужели вы не понимаете, что эти кадры цветные в начале и в финале фильма, где туристы дурацкие стоят на коленях перед какой-то табличкой — не нужны совсем! Зачем? Черно-белый жесткий фильм — все! Остальное не надо, ну, выкиньте вы их!
Он улыбался, говорил:
— Ну, ничего-ничего, нормально.
Улыбался, улыбался, а потом вдруг:
— Да не пропустят!
И я поняла: Господи Боже мой, ну конечно же! Не пропустят… Кстати и в «Доживем до понедельника» Ростоцкому пришлось столкнуться с цензурой. Там есть момент, когда класс уходит от учительницы — Печерниковой. Весь класс! И ему сказали: «Нет-нет, этого не может быть в советской школе. Что это за революция такая?». И тогда он вот что придумал: мы встаем, чтобы уйти, кто-то уже двинулся с места и вдруг — звонок на перемену. Он дал звонок! Вот так, выкручивался, как мог. А что делать? Даже он выкручивался — лауреат Ленинской премии и все такое прочее.
Когда я в первый раз смотрела «Зори», то переживала: «Эх, надо было здесь потоньше, там — чуть-чуть по-другому…». Но теперь иногда думаю: «А может быть и не надо потоньше и по-другому. Потому что они — девчонки того времени. Они были иными, чем мы сейчас. Может быть, и не такими «утонченными», но зато — настоящими]»
Конечно, оценила я Ростоцкого в полную меру-даже не после «Зорь», а гораздо-гораздо позже. Не так давно пересматривала по каналу «Культура» его творческий вечер. И вдруг поняла: как-то я площе об этом человеке думала. Хотя ценила, любила его, но все равно — площе. А он был — совершенно замечательный.
ПРО КОСМОНАВТОВ
Начало семидесятых. Раздается звонок:
— Здравствуйте, Ольга Михайловна! С вами говорят из Центра управления полетами. Мы хотим вас пригласить на сеанс связи с космонавтами.
— А почему меня?
— Вы знаете, у них там довольно сложные… Довольно сложная обстановка. Их двое на орбите… И вот они не хотят ни с кем общаться, ни с родными, ни с нами — ни с кем.
То есть прямо не говорят, что космонавты в депрессии, но, в общем, подразумевают это.
— Ну что же я могу?
— А они на вас откликнулись.
Конечно, мне было ужасно лестно!
— Хорошо. Но, что мне делать? Как их развлечь? Я же не пою.
— Нет-нет, поговорите. Просто поговорите.
Меня привезли в город Королев (тогда он назывался Калининград). А сеанс связи всего 5 минут видимого эфира и 3 минуты невидимого. Где-то около 8–9 минут в общей сложности. И вот сам сеанс:
— Здравствуйте!
— Здравствуйте!
Я говорю:
— Ну как вы там устроились?
И они вдруг засмеялись. Рассказываю, что недавно из Керчи приехала, а один из космонавтов отвечает:
— А я из Керчи родом! Как раз от сына письмо получил, он в пионерский лагерь поехал и, представляете, пишет мне: «Я устроился хорошо!».