И снова смеются. Как-то вот завязался разговор. Я даже не очень помню, о чем мы говорили. И, по-моему, они рассказывали больше, чем я… После, в Центре управления полетами, мне сказали: «Вы просто сами не понимаете, что вы сделали! Они начали говорить!»
Во второй раз меня позвали в группу поддержки других космонавтов. И мы хорошо пообщались. Тоже — просто разговор.
Я никогда не предавала значения словам. Вот странно. Вроде — актриса… а слово для меня было не слишком существенно. Не умела найти какие-то слова утешения, поддержки, может быть, даже. Если человек оказался в беде — надо куда-то бежать, что-то делать — вот это я могу. А утешения — просто воздух, выдуваемый нами во время говорения. Но когда я в первый раз ехала из Центра управления полетами, то вдруг осознала, прямо до конца, вот до пупа значение слова. И как оно бывает нужно людям.
ЛЮБОВЬ
Наверное, самое важное в христианстве: «Бог — есть любовь».
Любовь — это может быть то, что меня оправдывает перед Богом. Часто задумываюсь: как умирать придется, вот как отвечать придется. В том, что такое время наступит — я уверена. И не только за плохое, но и за хорошее, просто — за всю прожитую жизнь, за сделанное и не сделанное в ней. Никто ведь не рождается святым. И почти ни у кого не получается жить по-христиански. Кстати, недаром многие святые прошли через большую греховность — тот же апостол Павел…
Всегда есть некий путь. Я могу ни ходить в церковь, ни молиться (хотя в детстве это было так естественно — и церковь и молитва); я могу обращаться к Богу только когда совсем уж тяжело, но чувство и вера в то, что Бог — есть любовь, а любовь есть Бог — постоянно. Как это расшифровать, как разложить по полочкам — что такое любовь? Ну, нежность, жалость, доброта, просто из этого вытекает все — каждый наш шаг. Мы сейчас готовы ко злу, а к добру — не готовы. Но если на недоброжелательство ответить по-доброму, то оно само по себе утихнет. Только это очень сложно, только мы не всегда выдерживаем. Ну мы же люди… Надо лишь суметь сказать себе потом: это моя вина. Это я стараюсь жить по Закону Божьему. Значит, я не выдержала, значит, мне не хватило терпения, любви, доброты. Я сделала не Божеский шаг, а не кто-то за меня его сделал.
ДЕТСТВО
Первая моя любовь оказалась накрепко связана с мужским предательством. Влюбилась я в Вовку Егорова. Сидела на окне, а он бегал-бегал-бегал мимо меня, потом записочку какую-то вручил. И я ему в ответ. Ну, я же не знала как надо правильно, написала что-то типа: «Давай дружить, — и в конце, — Крепко жму твою руку!». Положила в спичечный коробок и бросила ему из окна. Он подобрал коробок и все, ускакал куда-то. Может в «казаки-разбойники» играть — мы там постоянно так играли по дворам, через заборы прыгали. У нас был сарай, летом мы на нем загорали, а зимой прям с крыши, раскрыв зонтик, сигали в сугроб.
Ну, в общем, взял Вовка коробок с моей запиской. На следующий день прихожу в школу, на перемене мальчишки обступают меня, хохочут, а Вовка во главе всех издевательски повторяет: «Крепко жму твою руку! Крепко жму твою руку!». Вот так случилась первая любовь, а следом и первое мужское предательство.
В меня всегда влюблялись хулиганы. Почему-то именно мне учителя давали их на «исправление». Я старалась, «перевоспитывала», а они влюблялись. Например, Валерка Новиков. Меня посадили с ним за одну парту, чтобы я на него хорошо воздействовала. Он тут же научил меня приемчику как заламывать человеку руку назад, если он на тебя напал. И вот идет урок, Вовка меня неожиданно щипает под партой, я как заломлю ему руку! А парты тогда откидывались же, Валерка вскочил, пытаясь вырваться, крышка по парте как хлопнет! «Остроумова, выходи из класса!». Словом, Валерка за мной ухаживал, а я принимала его ухаживания. Например, на катке.
Каток — это, может быть, самое волшебное воспоминание детства. Стадион «Локомотив» был прямо рядом с нашим домом в Куйбышеве — только дорогу перейти. И вот падают крупные снежинки, невероятные какие-то, на поле залит лед, горят фонари. Мы привязываем к валенкам коньки — тогда же никаких ботиночек не было — и по кругу, по кругу… стайками, парами, много народу. От тех времен во мне навсегда осталась музыка катка: «Догони, догони! Ты меня не догонишь», «Домино, домино…». Или в исполнении Аллы Йошпе «Осенние листья шумят и шумят в саду и незнакомой тропою я рядом с тобой иду…». Или вот нежнейшая Виктория Иванова: «Хорошо, когда снежинки падают и от них светлее все вокруг. Хорошо, когда тебя обрадует твой любимый, твой давнишний друг..». Изумительные песни были, все такие теплые. Эта музыка долетала даже до нашего двора, разносилась по улице. А мы катались, катались, катались по кругу! И Валерка Новиков ухаживал за мной. А что значит ухаживания на катке? Это — догнать тебя, подшибить, чтобы ты шлепнулась, «Мой любимый, мой давнишний друг» так меня удачно подшиб, что случайно проехался коньком по моей руке. А я даже сначала и боли не почувствовала. Мы же катались там до полного замерзания, на шароварах сосульки образовывались такие, что их приходилось сбивать. И варежки в сосульках, и валенки. Ну, вот я промерзшая, с этой рукой прихожу домой и помню, что даже не испугалась. А еще помню удивительное папино спокойствие. Наверное, он нервничал. Наверное, он боялся за меня, но внешне абсолютно ничего не показал: «Ну, не страшно, не страшно. Сейчас промоем под рукомойничком, перевяжем, а завтра в поликлинику». И промыл, и перевязал. Все так спокойно, и ни одного слова плохого про моего «ухажёра». А мне не больно — рука-тo замерзшая. Прямо — природная анестезия. На следующее утро пошли к хирургу, он наложил пять швов, порадовался, что хоть сухожилие не перерезано. До сих пору меня эти швы остались — память о Валерке Новикове.