Уже по приезде домой я узнала, что Дада Уме Иди Амин был людоедом. Самым настоящим людоедом. И когда мы показывали фильм на простыне, и когда «гуляли» на празднике, в холодильнике у него хранилось человеческое мясо.
Но, все-таки поездка в Уганду подарила мне очень важное ощущение. Когда я увидела как эти полудикие африканские женщины и мужчины сопереживают девочкам и Васькову, как они искренни и открыты, поняла — все люди хорошие. Все хотят быть добрыми, хотят вырастить детей, хотят мира. Почему получается иначе? Не знаю. Но в любой стране: в Италии или в Африке, разодетые в пух и прах или вообще полуодетые люди болеют за справедливость, за добро.
«ВЕЛИКАЯ ТРУЖЕНИЦА»
Однажды я доняла папу, вот просто доняла! В кабинетике он сидел за столом, а я на кровати и канючила: «Пап, ну кого ты больше любишь? Ну кого ты больше любишь?». И он так мягко сказал: «Ну, тебя, тебя», наверное, чтобы не приставала. Ой! Боже мой, как я загордилась. Тут же побежала к средней сестре, Люсе: «А папа меня больше всех любит!». Она плакала, обиделась, переживала просто невероятно. Мама на тот же вопрос ответила очень просто: «Вот рука — пять пальцев. Какой из пальцев ты больше любишь? Все дороги». Действительно, было же пятеро детей: Рая, Люся, Гера и я — выжившие, и маленькая Тамарочка, которая и родилась, и умерла вскоре. Мама горевала о ней всю жизнь. Говорят, я очень похожа на маму. В принципе, тоже иногда это чувствую. Только детство у меня было гораздо более благополучное.
Мама родилась в семье, где было сначала четверо детей, а потом отец ее уехал в 20-е годы за хлебом в Ташкент, там заболел тифом и умер. Бабушка вышла замуж за другого, и еще троих или четверых родила. В общем, в семье было огромное количество детей. И все — девки. Конечно, маме не удалось получить никакого образования четыре класса и все. С самого детства приходилось работать. А работы она не боялась. Мама все умела делать руками, абсолютно все. Шить, вязать, печь, плотничать, фотографировать… И главное, она все время помогала папе. Мама действительно была великой труженицей. Мне кажется, она просто не умела ничего не делать. Если уж совсем вся работа заканчивалась, принималась вязать. Я помню, как к Пасхе она убирала дом. Белился потолок, снимались шторки, все чистилось, все стиралось. Куличи и пасху она готовила сама. А еще цветы! Из такой гофрированной бумаги. Их мама продавала, чтобы как-то свести концы с концами, потому что денег абсолютно не было. Если в доме появлялся сыр, обыкновенный сыр, маленький кусочек-то это был деликатес. А так, обычно, кусок хлеба и кружка молока вечером — и все счастливы. Вообще прокормить такую семью — это невероятный труд! Помню походы с мамой на рынок. Он был огромный! Тогда на рынке все было дешевле, чем в магазинах. Сейчас понятие «рынок» изменилось. Сегодня мы ходим скорее на базар за дорогими продуктами. Д тогда — на рынок, чтобы принести домой много всякой вкуснятины. Например, ягоды по 10 копеек стакан, свежую морковку. (Сейчас — малюсенькая коробочка ягод — 300 рублей. И морковка не свежая, а просто «мытая».) На рынке принято было торговаться, и мама делала это с упоением. А потом дома пекла удивительные пироги! С морковью, с ягодами, с калиной (калину вообще не покупали, она в лесу росла). Осень была порой заготовок. Сначала заготавливали дрова. Папа строил козлы, привозили бревна, и мы начинали их пилить двуручной пилой. Пилили все: Герка и я, папа и я, папа и мама — все. Заготавливались. У нас в сарае был
погреб, который набивался снегом и льдом. Там мама хранила разносолы: квашеную капусту, моченные соленые арбузы, помидоры, огурцы. И все это бочками, ведрами, кадушками. Капусту рубили специальным топориком. На стол стелилась клеенка, ставилось деревянное корытце, и мама рубила кочан за кочаном.
Образования у мамы не было никакого, а профессий много. Она постоянно где-то работала. Научилась фотографировать. У нас в сарае, в Куйбышеве уже, висели два тента — так называемые «фоны». Мы ими накрывались, играли. Там были грубо-грубо намалеваны горы и два оленя. А мама во время войны на фоне этих олений и гор фотографировала людей, пока папа был в Трудармии, чтобы прокормить Люду и Раю. И на станции тех, кто возвращался с войны, она фотографировала. (Папа тоже очень любил фотографировать. У каждого из нас — Раи, Люды, Геры, у меня — штук по десять альбомов с аккуратно вклеенными им фотографиями, подписанными каллиграфическим почерком: кто, что, когда. Целая жизнь.)