Папа был книгочей, книголюб. Еще в детстве полюбил приложение к журналу «Нива» и, наверное, с тех пор развилась у папы эта страсть к книгам, к библиотеке. Уже в Куйбышеве в нашей небольшой зале умещались целых два шкафа, а в них книги — в несколько рядов. В книжных магазинах папу знали все продавцы, оставляли ему новинки. Еще он всегда выписывал толстые журналы и никогда не запрещал давать кому-нибудь почитать книжку. Только просил, чтобы приносили обратно, и чтобы аккуратно обращались. Сам он не просто аккуратно обращался с книгами и журналами, а освоил дело переплетчика и совершенно потрясающе переплетал все самое интересное из старых журналов.
А мама ворчала на него иногда: «Опять кИнИги принес. Опять кИнИги? Все деньги на кИнИги тратишь!». Она выучилась читать в Куйбышеве. Сама. Выучилась, и первое, что прочла — огромную автобиографическую трилогию С.Т. Аксакова «Детские годы Багрова-внука», потому что ей это было близко. И душевно, и географически. Вот ее родная Алексеевка, а через пять километров — Аксакова. Ей так понравилось читать! А меня она научила читать по-старославянски. Она же в хоре пела с листа, и я прямо читала целые книги. Сейчас забыла. Так, узнаю иногда в церкви знакомые фразы.
Мама была строгая, и даже в конце школы у меня возникло какое-то отчуждение — бесконечные нотации, нотации, нотации. Помню, бывало, когда я ни с того, ни с сего (ну, взросление такое) начинала плакать. Папа говорил: «Все, отойдите, отойдите. Выпей брому». Понимал меня.
Я обожала папу, как и веемы. Но однажды, уже в общежитии ГИТИСа, получила от него письмо: «Вот вы все говорите «папа-папа»! А без маминой поддержки и помощи ничего бы не было! Ни библиотеки, ни меня, ни вас!». И мне стало так стыдно! Он ощущал себя состоявшимся человеком, личностью, именно благодаря ей.
А еще у мамы была чудная улыбка. Очень хорошая улыбка. Сразу освещающая лицо.
В фильме «Доживем до понедельника» моя «одноклассница» говорила: «А разве быть матерью — это не труд?». Еще какой труд!
«ДВОРЯНСТВО ОТ ИСКУССТВА»
Тате девяносто. Нет. Это не про нее. Татьяне Ильиничне Сельвинской, потрясающему художнику театра, педагогу и живописцу, дочке знаменитого поэта Ильи Сельвинского, — ей 90?! Да, наверное, по паспорту. Но она же и есть Тата. Для своих. И я горжусь, что тоже — своя.
Тата — это снова подарок мне от Миши Левитина. Они вместе работали в Москве, в Челябинске, в Риге. Он привел меня к ней домой, и я была принята сразу, безоговорочно!
Тата всегда влюблена, и всегда работает. Возраст — это не про нее. Даже когда ломала ногу, как-то умудрялась добираться до мастерской. В этом не просто мужество, а вот я бы сказала — предназначение художественному ремеслу. Она себе сама устанавливает рабочий график: два выходных в неделю, остальные дни — мастерская. Ездит, работает, пишет. При этом невозможно представить Сельвинскую в каком-нибудь, скажем, рабочем комбинезоне, заляпанном красками. Она всегда элегантна, красива, ухожена. Рабочие пальцы унизаны совершенно восхитительными кольцами и перстнями. Тата не только художник театра, педагог и живописец, но еще обожает писать портреты. Первый мой портрет Татиной работы купил Бахрушинский музей. На нем я с длинными волосами, таким особенным взглядом. А второй портрет мне не понравился, о чем я ей честно и сказала. Говорю: «Тут я похожа на Анастасию какую-то, певичку». Тата похохотала: «Я исправлю». Вот не знаю, исправила или нет, но портрет Гафта написала очень хорошо. Она как-то умеет в лучших своих портретах не добиваться абсолютного сходства, а проникать в самые глубины человека. Причем, наверное, это на уровне интуиции. Вот, например, Тата была влюблена в одного, мягко скажем, так себе юношу. А он ее предал. И его портрет получился с такими белесыми глазами — страшными, пустыми, без зрачков. А ведь писала еще до предательства, до разочарования… Бог диктовал?
Однажды она на меня обиделась. Справляли мой день рождения. Вдруг звонит небезразличный ей мужчина. И я при всех, неделикатно ляпаю: «Ой, это имярек. Тата, Вы хотите, чтобы он пришел?». Она такой звук издала: «Шмоп». В общем, как-то я отговорилась, он понял, что не надо приходить. На следующий день звоню Тате — извиниться за свою неделикатность, что я вот так при всех вторглась в ее интимную жизнь. Не берет трубку. Звоню опять. Целый день звоню. Наконец отвечает Ксана Шимановская — ученица Сельвинской: «Ее нет». Неделю Тата меня мурыжила. Вообще не подходила к телефону, не хотела со мной разговаривать. Потом как-то все наладилось.