Но походя, шутя, играет с нами в прятки
Случайного добра незыблемое зло
Как сравниваться с тем, что видится нечетко,
Где яростная боль бросает свет во тьму
Отчаиваясь, мы сорвем с руки перчатку,
Чтоб вызвать на дуэль безносую саму.
Бой воли против рока. Безумье зрелых лет.
Отравленною пулей в десятку бьет сонет.
Этот свой Рождественский сонет Тата подарила мне: «Олечке с нежностью».
«СВЯТОЕ НЕ ТРОЖЬ!»
После «Зорь…» я долго не снималась. Все время предлагали «Женьку», а хотелось чего-то другого. Зато много поездила с фильмом по миру.
Отправляли нас тогда, как правило, в составе делегаций, то есть не просто съемочная группа, а обязательно еще кто-нибудь «важный» для «представительства». Вот однажды летим на Кубу, а в делегации Евгений Семенович Матвеев. Сидим в самолете в одном ряду, и он все время ко мне как-то приглядывается. А кто для меня Матвеев — народный артист СССР, такой советский положительный герой — Давыдов, Нагульнов… Нет, конечно, и Нехлюдов в «Воскресении», но там он совсем другой, там победа гения Льва Толстого над «советскостью». Но и «советскость» эта у Матвеева очень романтична. Он — большой артист! И вот Евгений Семенович приглядывается, приглядывается ко мне. В самолете, потом на пляже. А когда летим обратно, протягивает сценарий: «Оля, возьми, почитай, пожалуйста».
Это была «Любовь земная». Книг Проскурина не открывала ни до, ни после, но роль Мани Поливановой мне понравилась — она совсем другая, чем Комелькова. Женька — ведущая, Маня — ведомая. Уже интересно.
Назначили пробы. В огромном павильоне на Мосфильме соорудили стожок сена, загримировали меня, приплели косу, одели в деревенское платье. Сижу около этого стожка. Жду Матвеева. Думаю, наверное, сейчас пробуется с ним кто-то еще. Ну и ладно — для меня это всегда было нормально. Но его нет и нет, нет и нет. Как-то очень долго нет. Наконец слышу — входит. Именно слышу; он всегда такой громкий, громкоголосый.
— Ну что, всё готово?!
— Да, готово. Вас ждем.
Пробовали сцену, когда Захар возвращается из города, а Маня его встречает за околицей. Лежат они в стогу обнимаются, милуются, а из его лукошка, вдруг выпадает чернильница. И Маня понимает, что он привез своим ребятишкам гостинцы, что есть дети, есть семья и все очень сложно.
Матвеев подходит ко мне, садится рядом:
— Начнем с того, что мы обнимемся и я скажу: «Мотор!»
Хорошо, мы обнялись.
— А потом ты назовёшь меня по имени, и это будет знак — мы распадемся и станем дальше играть.
Волновалась я ужасно. Ну, во-первых, это же Матвеев, знаменитый артист! Во-вторых — сразу любовная сцена. Неудобно как-то. Потом оказалось, что Евгений Семенович волновался не меньше.
И вот, мы обнялись, а он вдруг, как гаркнет — . «Мотор!» Меня это просто вышибло! Я забыла, как зовут героя. Сейчас-то у меня внук Захар, но тогда это имя было не очень распространённым. Думаю: «Как же его зовут-то? Семен? Нет, не Семен, как-то по-другому…». А я же по имени должна его назвать, это ведь — знак! И вот продолжаю крепко сжимать Матвеева в объятьях, потому что не знаю, как моего «любимого» зовут. Пленку на пробах всегда берегли, и я с ужасом понимаю: «Сейчас назову неправильно, он будет на меня кричать, что заново надо снимать, пленку зря израсходовала, Боже мой!» И чем дольше не могу вспомнить имени, тем крепче прижимаю Матвеева к себе. Наконец чувствую, что он уже как — то плечами поводит, мол, давай открывай рот, хватит обниматься. Я выпаливаю: «Захар!» и… попадаю! Когда мы друг друга наконец отпустили, то оба были абсолютно взмокшие. Я просто за секунду от ужаса вспотела, когда забыла имя, а ему, видно, жарко было в объятиях-то. На пленке мы страстно обнимаемся и отваливаемся друг от друга красные, потные. Художественный совет, когда принимал пробы, наверное, расценил эту нашу красноту и потливость как безумную страсть. В общем, пробу я прошла.
И через некоторое время мы поехали на съемки под Обнинск. А Матвеев такой артист — наотмашь, благо и роли у него все, кроме Нехлюдова, были для этого подходящие. То ли он считал, что простых людей надо именно так играть, то ли характер себе такой избрал, но и от меня требовал того же. А я другая. Из его «наотмашь» ничего у меня не рождалось. И, даже какие-то трения у нас были, непонимания по этому поводу. Просила: «Давайте я по-другому попробую». Но, наконец начали снимать сцену где Маня выгоняет Захара: «Уходи! Опостылел ты мне!» И он уходит, а Маня рвется вслед за ним с истошным криком «Захар!» Братья держат ее за руки, а она кричит. И вот эти самые «братья» держат меня крепко-прекрепко, а я всем своим существом воплю «Захар! Да пустите же вы! Люблю я его, окаянного!» Как Матвеев был доволен: наконец-то и у меня получилось — наотмашь.