Вообще, Ольга с самого детства великая путешественница. Пока я снималась в «Судьбе», дочка жила в Чернигове у бабушки Михаила Захаровича. Отвезли мы ее туда совсем малышкой, а когда приехали за ней она уже и в кроватке стояла, и даже говорила. И вот бабушка ее спрашивает, показывая на Мишу:
— Это кто?
— Папа!
— А это кто?
(На меня показывает.)
— Деечка!
Я так расплакалась! Так мне было обидно, что она меня совсем забыла! Какая я ей «деечка», когда я мама?!
Ох, где только Олюша не перебывала. У Миши работа в театре, у меня съемки — куда ребенка девать? В Куйбышев. Родители жили в частном доме, а напротив, в своей квартире, моя сестра Люся с семьей. Вот туда Оленька отправилась надолго. Даже ходила какое-то время в детский садик. И дед был счастлив! Он ей и читал, и гулял с ней, и играл.
Потом, когда Олюше было года три, я привезла из Куйбышева дочку маминой племянницы — Люсю. Там она впахивала на заводе. А в Москве я устроила ее в фирму «Заря» и Люся стала работать у нас няней. И даже первое время жила вместе с нами. Вот тогда мне стало совсем вольготно: она и в квартире приберется, и за Олей присмотрит, и поесть приготовит, и Левитина накормит. «Михаил, идите шшы кушать!».
Люся появилась у нас, когда мы жили уже на Скаковой. А вот на малой Московской в какой-то момент мы с Левитиным решили отдать дочку в пятидневный детский сад. Ну, правда — репетиции, спектакли, съемки — что делать?! Пробыла она там ровно пять дней. В субботу мы пришли за Олей. Я стояла у ограды, ждала, а Миша зашел вовнутрь. И вдруг выбегает с выпученными глазами:
— Забираем! Немедленно забираем! Забираем!
— Что такое? Что случилось?
А вот что случилось. Когда он вошел на территорию этого детского садика, то малыши, которые там гуляли, облепили его со всех сторон и — наперебой: «Это мой папа! Нет, это мой папа! Мой папа! Мой папа! Мой папа…» Ужас! Решено — забираем.
У нас с собой была авоська. Мы дочку туда посадили, взяли и унесли из этого детского сада. А потом уже появилась и квартира на Скаковой, и Люся.
На лето Люся уезжала с Олей маленькой в Алексеевку, я там бывала наездами, когда могла вырваться. А Ольга уже с детства была такая своевольная. Однажды, например, на Скаковой спряталась с подружкой где-то, специально, чтобы мы их искали. И до сих пор помнит свою детскую обиду на Люсю. Та ей запретила далеко уходить от дома, а Ольга, конечно, ушла. Маленькая, в одних трусиках, светленькая. Шлепала босиком по деревенской улице, по грязи, по лужам. Вымазалась жутко. Люся в ужасе искала ее, искала, искала… А когда, наконец, нашла, содрала с нее грязные трусы и как погнала хворостиной домой по улице! Вот это унижение Оля до сих пор помнит.
Еще был случай с Олей, я бы сказала, трагикомический. Нас с Левитиным пригласил на день рождения замечательный режиссер — Феликс Соломонович Берман в его новую трехкомнатную квартиру. Там много собралось интересного народу. Юлик Ким принес свою свеженькую рукопись, чтобы нам всем ее потом почитать, и положил в маленькой комнате на кровать. Гостиная, где стоял стол, была до времени закрыта, мы сидели, болтали. Девочки — наша Оля и Маша — дочка Феликса и Наташи, играли в маленькой комнате. Периодически приходили к нам и просили:
— Можно нам чайничек с водой?
— Ну, попейте водички. Зачем вам целый чайник?
Наливали им воду в чашечки, девчонки благодарили, уходили, потом возвращались, снова просили попить, снова уходили с чашечками. И вдруг из той комнаты, где они играли, повалил густой дым! Все бросились туда — пожар! Детей нет! Потом нашли их под кроватью, они спрятались от ужаса — беленькая Оля и темненькая Маша. Смугляночка и беляночка. Наказания боялись. Там в комнате был такой огромный встроенный шкаф — все мы в детстве любим укромные уголки. И вот, оказывается, они залезли туда и просто зажигали спички и бросали. Зажигали и бросали. Пока не развели костер в этом самом шкафу. А потом с перепугу залезли под кровать. В общем, выбежали мы все из дома, вызвали пожарных. Я в красивом длинном платье, Наташа тоже, такие роскошные дамы. Бабушки на лавочках мгновенно начали перешептываться: «Остроумова, Остроумова!». (Меня после «Зорь» тогда узнавали). Приехали пожарные, залили новую квартиру своей пеной, мы подоткнули юбки, стали все как-то это выгребать. А потом произошло два чуда. Маленькая комната довольно сильно пострадала от огня. Полностью сгорели одеяло, подушка, матрас, но… Рукопись Кима оказалась абсолютно цела! Прямо посередине железной кровати. И второе чудо — когда открыли большую комнату, где стоял в ожидании гостей стол, она оказалась абсолютно белоснежной и праздничной! Ни гари, ни дымка. Невероятно! Все сели, наступил какой-то тягостный момент молчания и вдруг Левитин таким дурашливым клоунским голосом крикнул Берману через стол: «Здравствуй, Бим!». Феликс тут же отреагировал: «Здравствуй, Бом!». И начался праздник.